София — венецианская наложница

таких тревожных вечеров София очутилась в коридоре, который она сразу узнала: через него ее вели в первый раз на встречу с женщиной с пронзающим взглядом. Несколько минут девушка следила за тенями в коридоре. Никого не было, а рядом была закрытая дверь.
София не могла больше сдерживать себя. Она должна побывать в этой комнате еще раз.
К разочарованию и смущению Софии, комната оказалась темной и пустой. Было ли видение первого дня всего лишь отражением в зеркалах, которое смогло исчезнуть так быстро, не оставив следов? В комнате не было не только людей, она вся была в процессе реставрации, совершенно без обоев и ковров, которые придавали ей такую элегантность. Ковры и матрацы лежали сложенными вдоль стены. Прекрасные приборы для засахаренных фруктов и медная посуда выглядывали из ящиков. Коробки с шелком и дамастом стояли открытыми и были полупустыми, в то время как другие коробки были просто через край набиты драгоценностями, но все это казалось кучей мусора без оживляющего присутствия людей.
Было ясно: Нур Бану покинула дворец — стены гарема не были преградой для такой могущественной женщины. Нур Бану и весь ее блеск, ее прекрасная свита исчезли, как мираж.
И Софию Баффо оставили одну в этой дорогой тюрьме. Эта мысль наполнила ее страхом. Ее колени отяжелели, в голове стало пусто, и она, вскрикнув, упала на пол.
Позже София только смутно помнила, как высокий белокожий евнух подошел и вывел ее оттуда, закрыв дверь на замок. Она помнила, как он, когда у нее подкосились ноги и она не смогла идти дальше, взял ее на руки, как ребенка, и отнес на узкую кровать на третьем этаже.
В какой-то момент, сквозь туман, его лицо показалось ей знакомым. Да это молодой Виньеро из монастырского сада, с корабля. Невыносимое чувство вины охватило ее от этого сходства. Виньеро — Джорджо — снова пришел спасти ее, но на сей раз она сдержит свое слово.
Но нет. Это был евнух. Она вспомнила картину в мерцающем свете свечей в каюте корабля. Ни детей… ни смелого молодого венецианского моряка….
София была в бреду.
«Оспа» — это слово пришло на ее воспаленный ум. Гнойнички на ее лице имели выдающиеся выемки посередине. Ее лицо становилось похожим на ужасное лицо маленькой поломойки. Ее лицо, ее жизнь — все было закончено, все стало никчемным.
— Нет, нет, не бойся, — слышала она успокаивающий голос Айвы, те же интонации сохранились и в голосе переводчицы Фариды. — Раны, куда я ввела прививающий состав, они остались открытыми, выделяющими влагу. Видишь? Необходимо следить, чтобы они оставались чистыми, потому что это путь, по которому яд покидает тело, поэтому раны и не заживают. Я еще ни разу не теряла пациентов. Поверь мне.
— Хвала Аллаху! — добавила маленькая Фарида.
Через два дня София стала различать смену дня и ночи, что в конечном счете убедило ее в могуществе Айвы. Жертвы подлинной оспы, даже если они и выживали, находились в бреду не менее недели. Но все же она чувствовала себя, как сожженный корпус корабля, такой же пустой, как мраморный коридор без ковров, но с плиткой и зеркалами, которые отражают лишь его пустоту, безразличие и усталость.
— Есть что-то еще, что мучит ее, — сказала Айва сурово, обращаясь к поломойке, — не только мое лекарство. Видишь? Царапины такие чистые, какие можно только желать. Только порез и виден, так что скоро они заживут. София уже взрослая, а не восьмилетняя девочка, оставшиеся метины не увеличатся во время роста, они останутся такого же размера, как и сейчас, не больше большого пальца. Нет, это что-то еще.
Через две недели, проведенных в гареме, Айва заявила Софии, что та совершенно здорова и готова к путешествию, и поклялась больше к ней не приходить.
— У нее депрессия. Самое обычное состояние здесь, в гареме, и я не выпишу лекарства от такого недуга. Самая лучшая терапия — это путешествие. Новая девушка уже выздоровела, и я прописываю ей путешествие, — сказала она Фариде.
Однако быть здоровой для переезда — не значит желать путешествовать.
Маленькая поломойка плакала, как будто теряет единственного в жизни друга.
Апатичность Софии закончилась на следующее утро, когда евнухи, с которыми она и не собиралась разговаривать, снова закутали ее в вуали и покрывала. Ей было все равно, куда ее ведут, и она не оказывала никакого сопротивления. Оказалось, что ее ведут через сады по какому-то новому маршруту. Скоро они достигли воды. Как неживую куклу, ее усадили в лодку и переправили через Босфор в бухту Скутари на азиатской стороне.
Там ее снова посадили на носилки, но в этот раз путешествие не закончилось, пока не наступила ночь. И утром оно началось снова. И продолжалось весь следующий день и следующий тоже. Вскоре София поняла, что