София — венецианская наложница

в одну из дальних комнат. Даже несмотря на то, что она была далеко от огня и заселена к тому же дюжиной коз, здесь мы могли укрыться от чужих глаз.
Сафи тоже приказали проследовать в эту комнату вместе с нами, но она не была готова смириться с таким домом. Первым делом она решила размять ноги, уставшие от езды, и делала это с грациозностью танцора.
Есмихан же не могла подняться, даже если бы захотела. Она сидела и плакала. Она раньше видела коз в жареном виде целиком или нарезанных на блюде с шафраном и рисом, а здесь она столкнулась — о, ужас! — с настоящим запахом их жизнедеятельности. Конечно, ей ничего не оставалось делать, как плакать.
Я разул свою госпожу и сделал все от меня возможное, чтобы ей было удобно. К счастью, моя госпожа была настолько уставшей, что сразу же уснула. Я приоткрыл ее жакет и вуаль и с радостью обнаружил, что вся остальная ее одежда осталась сухой.
Я быстро укрыл ее вуалью снова, как только услышал чьи-то шаги. Это была жена атамана, которая принесла суп с ароматом мяты, простой хлеб и сыр. Позже она вернулась с парой старых, но теплых и сухих одеял. Она только скептически фыркнула, когда я поблагодарил ее, как будто хотела сказать: «Да, хорошо, вы можете поблагодарить меня, если выберетесь отсюда живыми».
Для себя я заметил, что несмотря на те богатства, которые доставили сюда разбойники, труд этой крестьянки был более важным для нас: этот вкусный овечий сыр, хлеб, шерстяные одеяла.
— По крайней мере, это означает, что они не собираются морить нас голодом.
Эти слова прокомментировали беззаботное поведение Сафи. Жена разбойника еще не успела выйти из комнаты, а дочь Баффо уже уселась на пол и начала с аппетитом поглощать принесенную еду.
— Конечно, нет, — сказала Сафи, откусывая очередной кусок хлеба. — Какая польза в мертвых заложниках?
— Нас что, будут держать в заложниках? Для чего?
— Из-за выкупа. И мести. — Аппетит Сафи не уменьшился от этих слов.
Казалось, что Сафи только и мечтала, чтобы исчезнуть из поля зрения Мурата, чтобы испытать что-то новое и, соответственно, изведать новый поворот своей судьбы.
— Я уверена, вы заметили, что у Сумасшедшего Орхана (так она называла атамана разбойников) нет правого глаза.
В действительности этой детали во время нашего захвата я не заметил. Зато после, хорошо изучив его лицо, я понял, что оно вызывало больше страха, чем сострадания. Черная впадина на месте глаза хорошо подходила для этого. Его борода была тоже черного цвета и такая длинная, что ею можно было обернуть шею.
— Ты знаешь, как он потерял глаз? — поинтересовалась Сафи.
Я не знал.
— Это сделал паша Соколли. Раскаленным железом. Я недоверчиво посмотрел на нее.
— Да, это правда. О, конечно, это случилось очень давно. Ты, наверное, не ожидал, что паша будет пачкать свои руки таким делом. Но это было много лет назад, когда он был янычаром. А великий визирь, паша Ибрагим, начал грабить имущество благоверных честных турков, таких как Орхан. И, конечно же, им не оставалось ничего больше, как отстаивать свои права.
Я вздрогнул только от одной мысли об этом.
— Да, их отряд не мог сравниться с отрядом Ибрагима и его христианскими янычарами. Те, кого не убили в атаке, были ослеплены или искалечены каким-нибудь другим способом, чтобы они никогда уже не смогли подняться против него снова.
— Я уверен, что паша Соколли только исполнял свой долг, — сказал я, защищая его.
— Да. Долг подхалима исполнять желания жадного господина.
— Все же у Орхана нет лишь одного глаза, не двух.
— Кажется, сам милостивый Аллах отвел руку паши Соколли от этого. Когда он вернулся, Орхану, несмотря на невыносимую боль, удалось спрятаться среди мертвых. Но, конечно же, он не вернул себе свою землю, так что один глаз был малым утешением.
— Я уверен, паша Соколли делал то, что было необходимо, — снова попытался я защитить своего господина. — Он хороший человек. Его благотворительные заведения можно найти по всей империи.
— Да. Но кто выстраивается в очереди за хлебом в этих местах? Люди, чьи конечности искалечены, которые поэтому и не могут сами зарабатывать. Женщины-вдовы. Дети — не язычников, а турецкие — дети, которые остались без отцов и наследства.
Я с беспокойством посмотрел на Есмихан и обрадовался, что она все еще спит. Я не хотел, чтобы она это слышала.
— Ты волнуешься за Есмихан, — сказала Сафи, глядя мне в глаза. — Теперь она спасена от более худшей судьбы. Теперь ей никогда не придется выходить замуж за этого пашу.
— Я уверен, ты не можешь думать, что план Орхана будет иметь успех.
— Но почему бы и нет?
— Он всего лишь один. Один полуслепой мужчина с горсткой своих