Солдат императора

швейцарцы, а значит, быть Плохой Войне, – офицер сделал такое лицо при этих словах, что иначе чем с заглавной буквы их было не воспроизвести: Плохая Война!
– Это что значит?
– Пленных не будет, вот что это значит! У нас со швейцарцами давние счеты. Они нас в грош не ставят, говорят, что ландскнехты только коров трахать могут, а никак не воевать. А все отчего? – На сытый желудок Курт умел бесподобно задавать риторические вопросы. – Козопасы нас давным-давно воевать учили на свой манер, еще во времена молодости нашего доброго императора Максимилиана, пусть земля ему будет пухом. А потом так получилось, что воевать мы стали не хуже, и нанимать нас стали не реже чем швейцарцев. Вот они и посчитали себя обкраденными. И кем! Германскими скотоложцами! С тех пор как ни сойдемся – резня. Швейцария, что там говорить, добрых солдат рождает. Дерутся как черти. И в плен никого не берут. А уж нашего брата просто как свиней режут. Так что у нас с ними дельце есть, – и бравый воин опрокинул в глотку остатки вина из своего дорогого серебряного кубка, – а еще, шесть лет назад, э-э-э-э-э, все верно, шесть, мы им перца под хвост насыпали. Все там же, в Богом проклятой Италии. В 1516 году под местечком Мариньяно

. Они с французишками нашу позицию в лоб взять не смогли. Как ни тужились. Насыпали им свинцовых слив из аркебуз полные подойники, ха, и из пушек добро угостили. Пусть знают наших! Словом, поле наше – победа наша. То-то радости было! Но до настоящего дела так и не дошло, швейцарцы теперь окончательно на нас злые. Чует мое сердце, в эту кампанию все решится. Сойдемся с ними грудь в грудь, кто кого, вот тогда не зевай!
Озабоченный солдат пробурчал что-то вроде: «Ну-сколько-можно-пойду-конец-парить». После чего в самом деле ушел. С ним удалилась группа ландскнехтов, которые давно собирались пойти играть в кости.
Возле нашего стола собралась изрядная толпа, человек с полсотни, а то и больше. В основном новобранцы, не бывавшие, как и я, в настоящем деле. Сплошь молодые лица, на которых читались страх и любопытство. Страшные швейцарцы казались такими далекими, а интересные байки про чужую смерть прямо сейчас будоражили воображение. Я в полной мере ощутил в себе то же самое чувство и попытался отмести его как недостойное. Тем более что мой интерес был вполне утилитарным.
– Господин ротмистр, – спросил я, – а нельзя ли подробнее? Интересно знать, что они за люди, эти швейцарцы, как воюют, есть ли слабости у них? Нам же скоро вместе в бой.
– Это даже я тебе точно не скажу, – ответил Курт, – беда в том, что мало кто из товарищей, что здесь собрались, видались с ними в большом деле. Это надо у старого Йоса поспрошать. Он лучше расскажет. Гы-гы-гы, если у тебя уши раньше не скиснут, гы-гы-гы, – и он рассмеялся, довольно злорадно, надо сказать.
– Я все слышал, Курт Вассер, – раздался хриплый, сорванный голос из-за соседнего стола, – чтоб у тебя селезенка лопнула! – К нам шел невысокий, кряжистый старик, совершенно седой. Ветеран, сразу видно. Лицо его было покрыто черными точками, какие, как я знал, бывают при близком пороховом взрыве, правый глаз был наполовину прикрыт из-за багрового шрама от брови до щеки. Другое мужское украшение пересекало половину шеи. Даже непонятно, как с таким ранением он умудрился выжить. Одет ветеран был в шелковый желтый фальтрок

, отделанный злототкаными парчовыми лентами, четырехчастный разрезной берет с павлиньими перьями и узкие черные чулки. На широкой, вышитой золотыми буквами перевязи висела длинная сабля с витой гардой.
Колоритный старик растолкал новобранцев и уселся на стул. Ему тут же поднесли кувшин вина. Он промочил горло и начал свою речь. Все, включая бывалых офицеров, почтительно помалкивали, предвкушая интересный рассказ. Как оказалось – не зря.
– Ты, Курт, повоюй с мое, а потом рот разевай, твою мамашу растак. Мне шестьдесят три стукнет этим маем, а я с пикой в первом ряду до сих пор стою. И так уже сорок лет! Я, черт возьми, заслужил, могу говорить сколько хочу, потому что слова мои – золото! Чепухи не несу, а изрекаю умные вещи, не то что некоторые. Во-о-от, а уши от знания киснут только у дураков, таких как ты, дорогой мой товарищ! – старый Йос говорил медленно, неприятно поводя подбородком в сторону. Надо полагать, ранение в шею даром ему не прошло и оставило не только роскошный шрам.
Он уселся поудобнее и перестал обращать внимание на откровенно зубоскалящего ротмистра, которому явно было что сказать насчет того, что Йосовы слова – «золото».
– Мариньяно – тьфу! – сказал Йос веско. – Ни гордости, ни радости от такой победы. Что за дело? Отсиделись за бруствером, постреляли