Солдат императора

видимо, обозначать кашу, огромный шмат хлеба и устрашающих размеров кружку пива. Так я познакомился с местной едой. На вкус отвратительно, но весьма питательно. Как говорила моя матушка, голод – лучшая приправа.
– Спать будешь на сеновале, – пробурчал кабатчик. – Там как раз клопов нет.
Реплика была встречена новым взрывом громоподобного хохота.
Вообще с моим появлением в зале стало заметно тише, если не принимать во внимание разряды бурного веселья от «остроумных» колкостей хозяина таверны. Я спиной чувствовал изучающие и вовсе не дружелюбные взгляды, бросаемые на меня землянами.
В свою очередь, я принялся осторожно из-за плеча разглядывать весельчаков. С ними хозяин держался совсем иначе, нежели со мной. Ни намека на шутку, очень быстрое обслуживание, улыбка во всю ширину немаленькой сальной рожи. Ничем не прикрытое раболепие, так бы я это охарактеризовал.
А компания вызывала интерес.
Прежде всего, в ней отсутствовали женщины.
У нас не принято так четко дифференцировать посиделки по половому признаку, и женщины являются естественным морализатором и прекрасным украшением любой попойки; у землян, видать, иначе. Мужики как на подбор – здоровые, усатые, с крепкими натруженными руками, разряженные в… Я как ни силился, не мог вспомнить, чтобы мне на лекциях рассказывали про подобные одеяния, – да какое там вспомнить! Мне в страшном сне не могло присниться, что люди в здравом уме могут так одеваться.
Это было что-то трудновообразимое. Их могучие торсы облекали метры самых ярких тряпок в самых чудовищных сочетаниях. Куртки покрывало множество разрезов, сквозь которые виднелась подкладка, головы украшали огромные береты и шляпы (тоже, кстати, все разрезные) с целыми ворохами перьев.

Ландскнехт. Гравюра-карикатура Урса Графа, 1519 год.

Гравюра Кристофа Амбергера, 1525–1530 годы.
Легко представить, какой фурор подобные парни вызывали в обществе.
А когда один из них встал из-за стола, я увидел, что к штанам спереди приделан гротескный гульфик длиной чуть ли не больше моей ладони. На гульфике красовался щегольской бант. Ткани, насколько я успел рассмотреть, явно не относились к разряду дешевых: шелка, бархат, парча, тонко выделанное сукно. И когда первое шокирующее впечатление сгладилось, я вынужденно признал, что все это им удивительно шло.
Кажется, я чрезмерно увлекся разглядыванием и не заметил, что сзади у меня появился сосед.
– Слышь, господин, ты откуда будешь? – в гнусавом ломающемся голосе слышалась неприкрытая издевка.
Ага, вот уже вполне знакомая по злачным местам моей родины беседа. Все-таки мышление гуманоидов чрезвычайно однотипно.
Я нарочито неспешно обернулся и обнаружил худенького паренька лет четырнадцати, нагло ухмыляющегося с видом полной безнаказанности. Во рту его не хватало переднего зуба.
– Дрезден. Слыхал такой город? – Я старался говорить как можно более небрежно. – А ты кто и для кого интересуешься?
– Ты не нравишься мне и моим друзьям, – проигнорировал мой вопрос паренек и растянул ухмылку еще шире.
– Гуляй, малец. Твои друзья, небось, сами говорить горазды.
Все-таки перелет и гроза меня основательно потрепали, ибо я не заметил, как с другого боку от меня нарисовался еще один персонаж. Этот-то мальцом не был.
– Одет вроде как крестьянин, черт его знает, не разберешь, а меч на поясе ландскнехтский, – протянул второй, дыша пивным перегаром так, что я еле подавил желание сморщиться. Мой новый знакомый обладал удивительной манерой говорить мне в лицо, обращаясь словно в пустоту. – И трещит не по-нашему… А с кого ты, любезный, меч снял?
На сей раз реплика была адресована непосредственно мне и сказана узнаваемым тоном, не предвещавшим ничего хорошего. Я машинально отметил, что землянин был выше меня на полголовы и шире едва ли не вдвое. Связываться с ним мне категорически не хотелось.
– Не снял, а купил, – поправил я деликатно. – А ты, надо полагать, – те самые друзья, которым я не нравлюсь?
– Ага. Мне очень интересно, на кой крестьянину, или кто ты там, такой хороший меч?
– Зачем да про что – мое дело. Я неприятностей не ищу…
– Уже нашел, – перебил меня верзила. – Есть мнение, и не только мое, что меч ты, любезный, не купил, а украл аль с трупа снял. Труп же тот был нашего брата-солдата и никого иного. Не люблю мародеров. И воров не люблю.
Я хотел было что-то возразить, но здоровяк повернулся к своим и трубным голосом пророкотал:
– Верно говорю, парни, не любим?
– Не любим! – дружно взревел центр таверны, оказывается, успевший за нашу недолгую беседу вылезти из-за столов и разойтись полукругом.
И