Солнечная буря

ей однажды, что в приходе миссионерской церкви появился новый пастор. Молодая супружеская чета.
Пару недель спустя Томас Сёдерберг пришел на службу в баптистскую церковь. Устроился во втором ряду, кивал проповеди Гуннара. Одобряюще улыбался. Смотрел с серьезной задумчивостью. Жена Майя сидела рядом с ним, как прилежная ученица.
Затем они остались выпить кофе. За окном было темно и пасмурно, в небе повисли тяжелые снежные тучи. День закончился, едва успев начаться.
Майя говорила в ухо Арвида Калла громко и медленно. Попросила у Эдит Свонни рецепт ее сухариков с сахаром.
Томас и Гуннар оживленно беседовали с двумя старостами: то серьезные кивки, то взрывы смеха — как заученный танец. Братание.
И обязательный вопрос к тем, кто приехал из южных краев: вам у нас нравится? Как вы переносите холод и темень? Они ответили хором, что им очень нравится. Они совсем не скучают по дождю и слякоти. На следующее Рождество пригласят всех родственников в Кируну.
Уже одно это — что они не ощущали себя сосланными на край света, не ныли по поводу злого ветра и угнетающей тьмы — заставило смягчиться лица прихожан.
Когда они ушли, Гуннар сказал ей: «Какие милые. У этого мальчика много интересных идей».
В первый и последний раз он назвал мальчиком Томаса Сёдерберга, который был моложе на десять лет.
Две недели спустя Карин встретила Томаса Сёдерберга в городе. Она толкала перед собой коляску, снег залеплял лицо. Андреасу было два с половиной месяца, он спал, а она катила его вверх и вниз по улицам Кируны. Двухлетняя Анна тащилась рядом — этакий хныкающий довесок. У Карин озябли ноги и руки.
Настроение было на нуле. Усталость заполняла все существо, как серое поднимающееся тесто. Она чувствовала себя на грани срыва и всей душой ненавидела Гуннара. Анна выводила ее из себя, хотелось лечь и заплакать.
Томас появился у нее за спиной. Положил левую руку на ее левое плечо и одновременно догнал. На секунду, когда он поравнялся с ней, получилось, что он обнимает ее. Полуобъятие длилось чуть дольше, чем положено. Когда она обернулась, он широко улыбнулся. Поздоровался, словно они старые друзья. Сказал «привет» Анне, которая вцепилась в ее ногу и не ответила. Посмотрел на Андреаса, который спал в своем теплом конверте, как ангел Божий.
— Я пытаюсь уговорить Майю завести детей, — признался он, — но…
Томас так и не закончил фразу — глубоко вздохнул, улыбка на его губах погасла. Однако к нему тут же снова вернулось благодушие.
— На самом деле я ее понимаю, — сказал он. — Самая большая тяжесть ложится на вас, женщин. Пусть будет, как будет.
Андреас зашевелился в коляске. Пора было идти домой, чтобы покормить его. Карин хотелось пригласить Томаса на обед, но она не решилась. Он проводил ее часть пути до дому. С ним так легко было говорить — новые темы возникали сами собой, плавно вытекая одна из другой. Наконец они оказались у перекрестка, где их пути расходились.
— Я хотела бы больше служить Богу, — призналась она. — Но дети отнимают у меня все силы.
Снег свистел вокруг, как рой острых стрел. Томас заморгал, будто архангел с темными локонами, одетый в дешевый пуховик из шуршащей синтетики. Джинсы заправлены в высокие сапоги, шапочка ручной вязки. Про себя Карин задалась вопросом, кто ее связал — Майя, которая не хочет иметь детей?
— Послушай, Карин! — сказал он. — Разве ты не понимаешь — ты делаешь как раз то, чего желает Господь. Растишь детей. Это сейчас самое главное. У Него на тебя большие планы, но сейчас… Сейчас ты должна посвятить себя Анне и Андреасу.
Полгода спустя он впервые вел летнюю церковную школу. Только что обращенные ученики ходили за ним по пятам, как утята за уткой. Смотрели ему в рот. Одним из них был Виктор Страндгорд.
На их крестины были приглашены Карин, Гуннар, Веса Ларссон и его жена Астрид. Гуннар проглотил горькую зависть и пошел — сообразил, что лучше примкнуть к команде победителей. Одновременно началось вечное сравнение себя с другими. Желание блеснуть самому. В глазах появилась хитринка.
Карин сама чувствовала за собой некую вину. Тысячу раз говорила мужу: «Не давай Томасу обскакать тебя. Он не может всеми крутить по своему усмотрению».
Она убеждала себя, что поддерживает мужа. Но не крылось ли за этим желание, чтобы он стал другим?
Вот Томас Сёдерберг поднялся и подошел к госпел-хору. На нем черный костюм. Обычно он носил яркие галстуки, где-то на грани допустимого, но сегодня выбрал скромный серый — как перевернутый вверх тормашками восклицательный знак под пиджаком.
Он воспринимал свое нынешнее завидное положение с такой же небрежностью, как когда-то свою… нет, не бедность, но безденежье. Два человека