Солнечные часы

Разве эти милые офицеры не удосужились ознакомить тебя с основными фактами? Весь камень в моих чертовых отпечатках, но я ведь могла взять его в руки и после нападения, верно? Обезумевшая от горя жена, обнаружив своего умирающего мужа…
– Хилая, слабовольная трусиха не может вмиг превратиться в хладнокровную, расчетливую, уверенную в себе лгунью. Даже если вы потеряли голову и набросились на мужа, когда узнали, что у него роман на стороне.
Вид у Джульетты скучающий, даже разочарованный.
– О тебе и Роберте я узнала еще до Рождества, – сообщает она. – Как ты верно сказала, я во всем зависела от мужа, вот и помалкивала. И терпела. Теперь скажи, что я ничтожество.
– Тогда почему неделю назад вы напали на Роберта? Он сказал, что уходит ко мне? Поэтому вы решили его убить?
Она молчит, изучая свои ногти. И наконец говорит:
– Ты права. Хилая, слабовольная трусиха вряд ли кардинально изменится даже после серьезного события в жизни.
– Другими словами, вы не всегда были хилой и трусливой?
– О! – Джульетта закрывает глаза. – Не скажу «тепло», но ты уже и не в Арктике.
– Вы только притворялись слабой и беззащитной, – высказываю я вслух неожиданную догадку. – Ненавижу таких женщин. Они вполне самостоятельны, но стоит на горизонте замаячить мужчине – тут-то они и становятся ах какими беспомощными. Вы убедили Роберта, что без него вам не выжить, поскольку иначе он вас бросил бы!
– Ой, мамочки. Боюсь, тебя откинуло обратно в вечную мерзлоту, к Эрнесту Шеклтону и Роберту Фалкону Скотту

. Возможно, тебя некоторое время не будет. – Джульетта обращается к сержанту Зэйлер: – Цитата точная?
– Зачем это? – Я гну свое. – Вам не хотелось работать? Проще было дома сидеть, на шее у Роберта?
– Я любила свою работу… До того как бросила. – Лицо Джульетты искажается.
– Чем вы занимались?
– Делала глиняные домики.
Зэйлер и Уотерхаус записывают.
– Я их видела. Вся ваша гостиная ими заставлена. Мерзость. – Пульс ревет у меня в ушах от напряжения: я пытаюсь отогнать образ гостиной Джульетты. Твоей гостиной.
– Ты бы по-другому заговорила, если бы я сделала копию твоего дома. Ко мне люди потоком шли за своими глиняными домами. Я их точно повторяла, вплоть до мельчайшей детали. Я любила это занятие. Могу и тебе сделать, если хочешь. Уверена, мне разрешат работать в тюрьме. Разрешите ведь, сержант Зэйлер? Если честно, руки чешутся взяться за работу. А знаете что? Если вы трое сфотографируете свои дома с фасада, сзади и с боков и принесете снимки мне – копии вам обеспечены.
– Почему вы бросили работу, если так ее любили? – спрашиваю я.
– Добро пожаловать домой, мистер Шеклтон. – Она ухмыляется. – Пару пальцев на ногах отморозили, зато живы. Ну что же вы, придвигайте кресло, садитесь поближе к камину.
– Что вы несете?! – взрываюсь я.
Джульетта разражается хохотом:
– Веселуха! Все равно что быть человеком-невидимкой. Калечь любого – никто тебе ничего не сделает…
– … разве что бросят гнить в тюрьме, – заканчиваю я.
– А я и в тюрьме неплохо проживу. – Джульетта оборачивается к сержанту Зэйлер: – Можно меня пристроить в тюремную библиотеку? Я буду возить тележку с книгами и раздавать их по камерам. В фильмах такого человека в тюрьме уважают.
– Почему вы так себя ведете? Вы согласны до конца жизни сидеть за решеткой? Так почему бы не сказать полиции то, что все хотят знать. Ведь это вы пытались убить Роберта? И почему?
Джульетта вскидывает выщипанные до невозможности брови.
– На одно «почему» я отвечу. Легко. Из-за тебя. Вот почему я не колюсь как послушное яйцо. Ты даже не представляешь, насколько твое существование, твое место в жизни Роберта все меняет.

– Какой ужас! Если бы я знала, что Наоми в тюрьме, тотчас примчалась бы. Почему она мне не позвонила?
Ивон Котчин, подтянув колени к подбородку, сидела на выцветшем голубом диване посреди хаоса гостиной в доме своего бывшего мужа, в кембриджском Большом Шелфорде. Пол в комнате едва угадывался под кружками с недопитым чаем и кофе, скатанными носками, пультами от разнообразной техники, старыми газетами и невскрытыми конвертами с рекламным мусором.
В доме несло марихуаной, подоконник был завален кусками жженой фольги и пустыми пластиковыми бутылками с дырами в боку. От Ивон пахло шампунем и дорогими духами, и выглядела она здесь, в своем красном облегающем джемпере и модных черных брючках, совершенно неуместно. Более чем неуместно: изгоем.
– Не в тюрьме, – уточнил Крис Гиббс. –