что любишь играть?
— Мне все равно.
— Давай в сику?
— В сику так в сику. Только у меня денег нет.
— На слово будем играть. Записывать будем, — из той же куртки достал блокнот и карандаш. Профессионально перетасовал и раскинул по три карты. Прежде чем поднять свои, я спросил:
— Тебя вообще-то зачем сюда посадили?
— Спать нельзя. Будешь спать, надо бить кулаком по брюху. Начальник велел.
— Кто начальник? Игнат Семенович?
— Зачем Игнат? Игнат самый главный начальник. У меня пониже. Какой ставка держим?
— Какую хочешь.
— Давай по сто? Верхний черта — лимон.
— Согласен.
Через час я задолжал ему пять с половиной миллионов. Руслан немного разволновался. Попенял:
— Азартно играешь, Миша. Блефуешь много. Не надо.
— Какая разница. На том свете деньги не нужны.
— Зачем так говоришь. Убьют — не убьют, никто не знает. А дома у тебя денег много?
— Я миллионер, — скромно признался я. У Руслана были волосатыми не только руки и грудь — волосы черными пучками торчали также из ушей и из ноздрей. Это создавало впечатление истинного мужества, близкого к природе. Говорил он в уважительном тоне. Когда мой долг достиг десяти миллионов, предложил сделать перерыв. Намекнул:
— Если бабки есть, можно хороший ужин делать. Уже ночь, кто узнает.
— Денег полно, но все в банке.
— Банк твой в Москве?
— И в Москве тоже.
Руслан подошел к двери: движения у него были как у крупной кошки, кулачищи — с утюг. Постучал условным стуком. Пошептался с кем-то, кто стоял с другой стороны. Я только разобрал: икра, коньяк и «клянусь мамой!».
Поужинали роскошно. Хохотун Игорь, утренний дежурный, притащил целую корзину снеди: колбаса, сыр, копчености — вплоть до икры и здоровенного ананаса. Разложили все на газетке на полу — получилось убедительно. Игорь подмигнул:
— Не сравнить с кашей, да, батяня?
— Ты что же, Игорек, на вторую смену остался?
— Да нет, это я для Руслана, по-дружески!
Долго ему околачиваться в камере не пришлось: горец угостил его полстаканом коньяка и выпроводил со словами:
— Порядок нельзя нарушать, салага еще.
Из чего я сделал вывод, что в этой богадельне поддерживалась армейская дисциплина.
Руслан оказался добрым и веселым собутыльником. К середине ночи, когда было несчетно выпито и съедено и мой карточный долг округлился до двадцати пяти миллионов, мы почти побратались. Его возмутило, когда я спросил, не назвали ли его Русланом в честь знаменитого спикера Хасбулатова. Оказалось, Хасбулатов, хотя и заметный, уважаемый человек, но совсем из другого тейпа, давно продался Москве, и ни один честный, благородный чечен ему уже никогда не поверит. Тут мы немного поспорили. Я высказал мнение, что Хасбулатов только по видимости продался Москве, а конспиративно всей душой болеет за свою маленькую, гордую, многострадальную родину, о чем свидетельствуют все его последние выступления. Руслан возразил, что тот, кто болеет так, как Хасбулатов, пусть лучше вообще подохнет. Кто служит русским собакам, пусть за хорошие бабки, тот недостоин быть горцем. Деньги можно срубить где угодно, честь за них не купишь. В пример привел себя. Оказывается, если бы какая-нибудь русская собака предложила ему сто миллионов и в придачу дворец на Средиземном море, он просто плюнул бы этой собаке в лицо. Удивленный, я спросил, как же в таком случае он работает на Игната Сырого, который, скорее всего, и есть эта самая русская собака.
Руслан чуть не подавился куском сервелата и долго смотрел на меня с укором.
— Ты хороший человек, Михаил, но слепой. Видишь много, понимаешь мало. Руслан на Игнатку не работает, он служит Ичкерии. Надо думать, когда говоришь.
Действительно, мне трудно было вникнуть во все эти тонкости с русскими собаками и неподкупными горцами, вдобавок я заметил, что Руслан как бы завелся: волосы на груди начали потрескивать электрическими разрядами, — и оставил щекотливую тему. Как раз подвалила масть, и я резко поднял ставку.
— Десять лимонов!
Руслан почесал затылок, зорко блеснул черными угольками:
— Опять блефуешь, Миша. Смотри, голый будешь.
— Ничего, не обеднею.
Руслан опрокинул в широкую пасть стопку коньяка, объявил:
— Прохожу — и под тебя еще десять.
Глядел настороженно, но с жалостью. В моей унылой башке уже какое-то время брезжил хоть плохонький, но план. Тонкий лучик надежды мерцал в винных парах. По этому плану выходило, что чем больше проиграю, тем лучше.
— Открываю, — сказал я обреченно. Против моей масти он вывалил трех тузов. Может быть, мухлевал, потому что эти же самые три туза обнаруживались у него на любой мало-мальски крупной
