на Полину, на бездарно обрывающуюся жизнь. — За дешевку принимаешь?! Хорошо, оставим этот разговор.
— Зачем оставим? Разговор нормальный. Телефон можно устроить.
— В чем же заминка?
— Слушать буду, как говоришь.
— Слушай, пожалуйста. У меня тайн нет. Да и как я могу обмануть, сам подумай. Просто хотел отблагодарить за все. Долг отдать. Ну и покушать напоследок по-человечески. Водочки выпить. Знаешь ведь, чего меня ждет. Не танцы-шманцы.
— Пятнадцать тысяч у него есть? — уточнил Руслан.
— У него сколько хочешь есть.
— Проси двадцать. Девочек позовем.
— Чего-то дорогие получаются девочки.
Руслан просиял чернотой глаз, как небесными зарницами.
— Всякие есть, но нам таких не надо, верно?
— А каких нам надо?
— Рыженькие, беленькие, чистенькие. Десять лет, двенадцать лет. Все целки. Тебе и мне по две штуки, а?!
В полном экстазе поцеловал кончики пальцев, изобразив букет. Мне ничего не оставалось, как восхититься его вкусом.
— Попрошу двадцать, ладно. Все одно помирать.
— Замечательно сказал. Дай обниму тебя, брат.
Мы обнялись, при этом если у меня оставалась хоть одна целая косточка, то и она хрустнула. Руслан по-кошачьи спрыгнул к двери, постучал условным стуком. Что-то гортанно выкрикнул, но не по-русски. Его выпустили.
Пока его не было, я мечтал. Это лучший способ одолеть кошмар надвигающегося небытия. Кроме молитвы. Но во мне было слишком мало веры, чтобы на нее опереться. Улыбающийся смертник — это либо молящийся, либо мечтающий. Я мечтал о том, что было давно и никогда не вернется. Вспоминал родителей. Как много они пережили, но остались добрыми, доверчивыми, наивными людьми, верящими в неостановимую поступь прогресса. На долю их поколения выпали такие беды, перед которыми нашествие новых гуннов кажется вообще пустяком, вечерней прогулкой под дождем. Еще мечтал очутиться на даче в летнем саду, где распустились гладиолусы, розы и клубничные грядки искрятся бледной росой. Сидим в беседке с милым старым другом перед накрытым чайным столом, а неподалеку дымится труба нашей крохотной баньки… Боже мой!
Руслан притащил аппарат сотовой связи с отводной трубкой. Улыбался застенчиво. Словно его окропили святой водой.
— Еле выпросил. Игнатку боятся, шакалы. Придется кое-кому отстегнуть.
— Это не проблема. Сейчас все уладим.
Телефонный номер, который дал Трубецкой и который горел в мозгу огненными цифрами, был единственной ниточкой, связывающей с волей, с надеждой, но я не торопился его набирать. Слишком многое зависело от этого звонка, и слишком велика возможность неудачи. Первое — надо застать Трубецкого на месте. Второе — малейшая неточность, неверное слово, интонация, и горец догадается, что его хотят одурачить. Я не сомневался в сообразительности и реакции Трубецкого, но все же… Да и с чего я взял, что он захочет помочь?
— Чего, Миша? Чего ждешь?
— В горле пересохло.
Продолжая застенчиво улыбаться, Руслан из внутреннего кармана куртки достал точно такую же бутылку, какую я уже выпил.
— Ну ты фокусник! — восхитился я.
— Зачем фокусник? Тебе надо, я принес.
По очереди сделали из горлышка по несколько глотков.
— Звони, Миша. Или передумал?
Я отстучал заветный номер. Трубку снял Трубецкой. Будто ждал звонка, но от меня ли?
— Алло, можно попросить Викентия? — быстро сказал я. Трубецкой ответил дружески, весело:
— Ты что ли, Мишка? Не узнал меня? Я и есть Викентий. Ты что, керосинишь с утра?
Уф, первый, самый трудный этап пройден. Руслан, прилепивший отводную трубку к уху, глубокомысленно моргал.
— Викеша, нет времени объяснять, но у меня небольшое затруднение.
— Весь внимание.
— Срочно нужны деньги.
— Сколько?
— Много. Двадцать… нет, двадцать пять тысяч.
— Каких тысяч? Миш, приди в себя. Тебе бутылки не хватило? Сейчас привезу. Говори куда.
Руслан делал какие-то странные знаки, будто ловил на груди блоху, но мне было не до него.
— Викентий, соберись, пожалуйста. Мне срочно нужны двадцать пять тысяч долларов. Ты знаешь, где их взять, верно?
— Ну даешь, парень! — Трубецкой растерянно хохотнул. — И вроде трезвый по разговору.
— Это дело чести. Тебе что, трудно передать деньги?
— Нет, не трудно. А сам почему не можешь? Это же твои деньги, не мои.
— Перестань валять дурака, — я разозлился вполне натурально. — Если бы мог, не просил бы. Я занят. Деньги отдашь посыльному. Сейчас он тебе сам скажет, куда подвезти… Викентий, слышишь?
Трубецкой молчал, и это было правильно. В этот момент он и должен был помолчать, потому что растерялся.
— Викентий, ты что, оглох?!
