и полуголыми девицами на телеэкране. Вдобавок многие мои интеллигентные знакомые — особенно гуманитарии — убедили себя в том, что трагедия, случившаяся со страной в конце тысячелетия, есть не что иное, как торжество исторической справедливости. Такого крайнего взгляда я не разделял, ибо не склонен был, как большинство русских умников, к достоевщине и некромании. Но все же действительно было что-то зловеще мистическое в том, с каким веселым азартом вчера еще великий народ под водительством хриповатых вождей, нарекших себя на этот раз демократами-рыночниками, без всякого видимого сопротивления отдал себя на заклание. И первой пример истерической самоликвидации (в духовном смысле) продемонстрировала так называемая творческая интеллигенция. Когда вижу, с каким пафосом и страстью вчерашние властители дум лижут задницу новым тиранам, рассудок теряет способность к рассуждению…
Парочка — Полина и Эдуард Всеволодович — поджидали меня за накрытым столом: пиво, коньяк, соки, фрукты и шоколад.
— План такой, — Трубецкой потер ладони профессорским жестом. — Слегка закусим, потом — прогулка и ужин… Михаил Ильич, возражения есть? Возражения не принимаются.
— А куда прогулка?
— По магазинам, — ответила Полина. — Надо тебя, Миша, поприличнее одеть. Все-таки ты мой муж, не забывай об этом.
— Кстати, — подхватил Трубецкой. — Вот за это и выпьем. С прибытием в вечный город, Михаил Ильич.
— Вечный город — это Рим, — возразил я, поднимая бокал с желтым ядом.
Чокнулись, выпили. Закурили. Трубецкой смотрел на меня прищурясь, словно собираясь что-то важное спросить, но не решаясь.
— Спрашивайте, — поощрил я. — У меня тоже есть несколько вопросов.
— Да что уж там, конечно, спрошу. Вы какую кухню предпочитаете, Михаил Ильич?
Он с самого начала слегка подтрунивал надо мной, но не зло. Видимо, его развлекало, что прекрасная любовница, наперсница и партнерша приволокла с родины какого-то пожилого недотепу. Особого значения этому обыденному факту он, разумеется, не придавал. Та сумасшедшая жизнь, которую они себе устроили, допускала всевозможные отклонения от общечеловеческой этики. Полина, Трубецкой и им подобные жили по собственным правилам, даже точнее, не по правилам, а по прейскуранту, в котором все имело свою цену. Женщина как товар и любовь как физиологический обряд значились в этом прейскуранте где-то между акциями МММ и поездкой на Багамские острова.
— Вы про какую кухню спрашиваете, — уточнил я. — Про гарнитур или про то, что пожрать?
— Скорее, второе. Видите ли, Михаил Ильич, я хочу, чтобы первый вечер в Париже вам запомнился. А выбор тут большой.
Вечер больше всего запомнился мне тем, как покупали костюм. Меня усадили в мягкое кресло в модном салоне на улице Роже, угостили кофе и коньяком, а трое или четверо молоденьких, гибких, как глисты, педиков в течение получаса демонстрировали на небольшом подиуме самые сногсшибательные и куртуазные наряды. Распоряжалась представлением пожилая дама, сочная, как перезрелый абрикос, и посылающая мне столь откровенные взгляды, что бросало в жар. Полина щебетала по-французски (я уже знал, что она владеет тремя языками), Трубецкой, как бы ото всего отстранясь, посасывал коньячный коктейль. Немного покочевряжась, я остановил свой выбор на костюме кремового цвета, с распашными брюками и двубортным пиджаком, именно таком, в каких у нас в Москве отстреливают банкиров и телезвезд. Полина одобрила мой вкус, но на этом спектакль не закончился. Пришлось перемерить плюс к костюму с десяток плащей, множество кожаных курток и спортивных костюмов. Кроме того, Полина накидала гору сорочек и нательного белья. В целом новый гардероб обошелся в сотни тысяч франков, и я прикинул, что при разумной носке я обеспечил одеждой несколько поколений потомков.
Трубецкой, улыбаясь, выписал чек, и мы покинули гостеприимный салон, причем в кулаке у меня была зажата амурная записка хозяйки. Записку я передал Полине, и она вслух перевела: «Уважаемый месье! Есть в Париже тайны, которые ведомы только француженке. Будет на то желание, почла бы за честь познакомить вас с ними. Ваша Стелла Блюаи!»
— Я не ревную, — холодно произнесла Полина, — но, по-моему, здесь попахивает развратом.
Трубецкой не дал мне долго погордиться.
— По всей Европе нынче на русских олухов смотрят как на дойных коров, — пояснил он. — Чистят изрядно, но относятся свысока. Раньше презирали за бедность, теперь — за неумение считать деньги.
В китайском ресторане на Монмартре, когда я не без удовольствия оглядывал себя в зеркале — кремовый костюм, бежевая, с люрексом рубашка, элегантная бабочка, — меня настигла страшная мысль: кот Фараон! Он остался
