на завтра.
Вот уже несколько часов я исподволь наблюдал за этим жизнерадостным человеком, и надо заметить, он был мне симпатичен. В его темных веселых глазах не было алчного блеска, этакой кастовой приметы, которая отличает всех тех, кто называется «новыми русскими». За весь день он не позволил себе ни одного резкого замечания, ни разу не насупился, и каждое, самое легкое движение его ума дышало таким спокойствием, какое внушает, к примеру, течение полноводной реки. Если он и был крупным бандитом, то безусловно с хорошими манерами. А за одно это можно многое простить.
Ужин удался: напился один я. На каком-то промежуточном этапе Полина вдруг взялась ограничивать спиртное, как заправская жена, впрочем, делала это с милыми ужимками. Как заправский муж, я дулся и просил оставить меня в покое. Сколько выпил Трубецкой — не знаю: вроде, шел наравне, но вовсе не пьянел. Несколько раз они с Полиной танцевали. Я ревниво наблюдал. Среди двух-трех-четырех пар, слившихся в натуральном оргастическом экстазе, они выгодно выделялись. Трубецкой галантно поддерживал даму за талию и что-то нашептывал, Полина, гибко отклоняясь, то и дело заливалась смехом. Про раненое плечо как бы напрочь забыла.
Запомнилось, как возвращались ночью в отель по умытому дождем Парижу. Невысокий город, плывущий по чернильному асфальтовому озеру, со множеством разноцветных огней, настырно подмигивающих изо всех углов. Я решил спьяну, что мы где-то на Черном море, возможно, в Ялте. Однако Трубецкой, под локоток обводя меня около чугунной тумбы со львами, уверенно возразил:
— Нет, это Париж. Даже не сомневайся, Мишель!
Вся прежняя жизнь — псу под хвост. От нее только и осталась утренняя дрожь от выпитого накануне.
Полина подала кофе в постель. На ней что-то накинуто, но впечатление, что голее голой.
— Где Трубецкой? — проворчал я, продолжая быть капризным мужем.
— У себя в номере. Этажом выше.
Присела на постель. В ясных очах безмятежность и нега. Ласково положила руку на мое бедро. У меня было подозрение, что нынешнюю ночь она провела не со мной, а этажом выше, но я его придержал при себе. Кофе горячий и сладкий, с капелькой молока — именно как я любил.
— Знаешь, милый, хоть ты и пьяница, как все писатели, но Эдик от тебя без ума.
— В каком смысле?
— В самом прямом. Похвалил меня. Сказал: в кои-то веки, Полюшка, завела себе интеллигента.
— А до меня были кто?
— Прости, Миша. Ты правда Эдику понравился, и это очень важно.
— Почему?
Улыбалась отрешенно.
— Просто ценю его мнение. Он мне как старший брат.
— Значит, если бы я ему не понравился… Кстати, что он там молол насчет полумиллиона?
Забрала пустую чашку, поставила на пол. Потянулась за сигаретами. Закурила — я тоже закурил.
— Возможно, тебе придется выполнить одно поручение.
— Опять? Какое же?
— Смотаешься в Москву, привезешь кое-что. Небольшую посылку. И станешь богатым человеком.
Сказала это так, словно посылала в магазин за хлебом, а у меня в груди сгустился ледяной комок.
— Вот, значит, зачем я понадобился? Никому не известный курьер. Но это уже не так. Они меня знают в лицо.
— У Эдика не бывает накладок. Все, что он планирует, всегда удается… Но давай пока не будем об этом. Давай лучше ты сейчас встанешь — и позавтракаем. Я голодная, как крокодил.
Пока я принимал душ, брился, она дозвонилась до ресторана. Опрятный юноша в белой курточке вкатил на колесиках стол со снедью. Кроме дежурных сливок, кофе, свежих булочек, масла и джема, Полина заказала мясной пирог с поджаристой корочкой, источающий восхитительный аромат, овсянку, яйца, творог, мед и копченую колбасу. Вся еда едва поместилась на столике. Полина, подмигнув, заметила, что в холодильнике имеется кое-что еще для поправки души, но от кое-чего я гордо отказался. Поразительно, но никакого похмелья не было. Объяснить это можно двояко: либо организм, набычась, за ночь уравновесил количество спирта в крови до нормы, либо здешняя отрава на порядок качественнее нашей, ларечной. Хотя по названиям и этикеткам — разницы никакой.
За завтраком я вернулся к заветному полумиллиону долларов.
— Вот что, Поля, — сказал я, с аппетитом поедая мясной пирог. — Мне ведь ваши ворованные деньгине нужны. Тем более рисковать жизнью за вонючие бумажки не хочу.
— Но ведь это не только деньги. К ним и я в придачу.
— А тебе много денег нужно?
— Мне сколько ни дай, все мало, — призналась она, деликатно кусая булочку с медом. Нежная нижняя губка вся измаслилась. В глазах синяя безмятежность. Разговор был пустой, я понимал, мне никуда от нее не деться,
