Возможно, думал я, все его бычарские повадки — патологическая самоуверенность, наглая ухмылка, напористость — всего лишь вынужденная маскировка, дань времени, заставляющего оборачиваться к ближнему исключительно звериным оскалом (иначе задавят), а под этим скрывается нечто иное — ранимое, хрупкое, как у всех людей. Ведь нельзя же представить, что моя добрая, утонченная девочка влюбилась просто в тупую гору мышц.
— Антон, позови Катеньку, пожалуйста.
— Кого? — это у них один из так называемых приколов: надо или не надо — переспрашивать. Действительно, нервирует.
— Катеньку позови, пожалуйста.
— Катюха! — по-блажному заревел зятек. — Папахен требует! Срочно!
В Катином нежном, родном голосе неподдельная обеспокоенность:
— Папа, ты где пропадаешь? Никто не может до тебя дозвониться.
Никто — значит, ее матери зачем-то понадобился. Да уж понятно, зачем. С деньжатами туго. Почти единственный повод, по которому Ирина оказывает мне честь звонком. О, эти гордые просьбы — вообще целая запоздалая поэма в наших с ней отношениях.
— Отъезжал ненадолго. Да я и сейчас не из дома звоню. Там затеял небольшой ремонтик.
— Какой ремонтик, папа? Ты же в прошлом году ремонтировал.
— Ну по мелочам кое-что… Косметика… Как твои дела?
Дела у нее были такие, о которых она не могла говорить по телефону. За последние несколько месяцев это случалось третий раз. Три раза она не могла говорить со мной по телефону и сделала потом три аборта. То есть, пока два. Я, конечно, психанул. Только что испытанное сочувствие к зятьку рассеялось в дым.
— Передай своему животному, — сказал я, — когда-нибудь не выдержу и набью ему морду.
— Папа, ну он-то при чем?
— А-а, ну тогда извини. Тогда я просто не в курсе. И кто же при чем?
— Папочка, твоя ирония неуместна и груба.
— А твое легкомыслие поразительно. Ты хоть понимаешь, к чему это может привести?
— Папа, давай встретимся.
— Запиши телефон…
Барыга Антон считал, что заводить детей им рано, потому что они сами еще как дети. Может быть, это единственный случай, когда он был прав.
— И когда?
— Ближе к вечеру. Лучше я сам позвоню…
Перед тем как покинуть номер, я принял душ и напился кофе. Кипятильник всегда со мной — верная привычка давних командировочных лет. Чувствовал себя сносно, и это было противоестественно. Парижские каникулы, перелет и прочее — видно, нервная система включила второе дыхание. Контрольный звонок Трубецкого должен был последовать в семь часов вечера, успею вернуться.
…Володи около дома не было, и это показалось мне странным. Вроде, договорились повидаться. У родного ларька он тоже не маячил. Ничего, подумал я, появится. Чувствовалось, что он где-то рядом. Я отсутствовал четверо суток, но, увидев знакомый двор, чуть не прослезился: припаркованные где попало машины, детская площадка, мусорные баки с вечно дымящимся костерком — малая родина!
Выйдя из лифта на четвертом этаже, я обмер. Зрелище было паскудное. Дверь с разодранной в клочья обивкой — ощущение содранной кожи! — держалась на одной верхней петле, неровные щели в перекосах, у дверного проема отбиты целые куски — и все вместе выглядело, как наполовину вырванный зуб. Мне стало почти физически больно — зуб-то мой! Сиреневая, размером с юбилейный рубль блямба-печать усиливала впечатление жути. Вдобавок остатки замка выковырнулись наружу острыми зазубринами. И еще эта сволочь Володька сказал, что все в порядке.
Поохивая, я потянул, отодвинул дверь, еле удержав ее в стоячем положении. Что ожидало меня в квартире, не хотелось и думать, но в любом случае я бы ошибся. Не разор, не печаль разграбленной квартиры встретили меня, едва я вступил в гостиную, а увесистый кулак и ухмыляющаяся рожа незнакомого молодого человека в спортивной куртке. Я получил с ходу два удара: один в солнечное сплетение, другой — прямо в лоб, и уже с полу разглядел, что гость не один, а их двое, но очень похожих друг на друга и одинаково, приветливо дыбящихся.
— Добро пожаловать домой, Миша, — сказал один, а второй с удивительной сноровкой обмотал мое туловище бельевой веревкой. Я еще не отдышался, как уже превратился в затянутый крепкими узлами кокон.
— Нигде не жмет? — заботливо поинтересовался первый, сладкоречивый.
— Вы кто?
— Грузчики, — гоготнул парень и ловко заклеил мне рот липкой вонючей лентой. В таком положении, в каком я очутился, мне была видна только часть комнаты — телевизор, угол дивана и ковер на стене. Все, вроде, в нормальном состоянии. Повернув шею, отчего в ней что-то неприятно хрустнуло, убедился, что остальные вещи тоже на своих местах. Но любимая геранька в широком глиняном горшке без полива заметно
