не хочу.
Я посмотрел на Алеху с Коляной. Они вели себя так смирно, словно их тут и не было. Алеха состроил гримасу, которую можно было понять так: ничего не поделаешь, старина, но мы тут ни при чем!
Георгий Павлович плотно уселся за телефон, звонил в разные места и отдавал распоряжения, ничуть не обременяясь моим присутствием. Я пошел в ванную, чтобы побриться. Оттуда услышал, как в дверь номера постучали. Я вышел из ванной, спросил:
— Кто там?
За моей спиной уже стояли Алеха с Коляной.
— Ужин заказывали? — донесся тонкий женский голосок. В груди слабо екнуло: никакого ужина я не заказывал. Филимонов (фамилия его Филимонов, вспомнил) тоже выскочил в коридор:
— Кто?!
— Пожрать принесли, — сказал я. — Впустить?
Георгий Павлович кивнул Алехе:
— Открой!
Вошла высокая симпатичная девушка в кружевном передничке, с подносом в руках. Поглядела на нас растерянно: чего это, мол, все высыпали? Алеха за ее спиной закрыл дверь.
— Поставь в комнате, — распорядился Филимонов и, когда проходила мимо, не удержался, огладил изящную попку.
— Ой! — пискнула девушка. — Уроню!
Георгий Павлович, ухмыляясь, направился за ней. Тут же дверь снова, но уже сама по себе, отворилась, и в номер шагнул Трубецкой. На нем была форменная гостиничная куртка с латунными пуговицами, а в руке он сжимал пистолет, похожий на электродрель. Повел стволом на Коляну с Алехой:
— Живо к стене! Руки!
Парни послушно повернулись спиной и подняли руки.
— Забери у них пушки, — сказал Трубецкой, улыбаясь одними глазами. Как заправский гангстер, я обшарил студентов. У Алехи ничего не было, а у Коляны, действительно, под мышкой висела кобура с пистолетом. Первый раз в жизни держал я в руке тяжелую, надежную штуковину с коротким стволом.
— В ванную, и ни звука! — приказал Трубецкой. Парни, все так же молча, гуськом потянулись в ванную. Алеха на ходу мне подмигнул. Трубецкой защелкнул наружную задвижку. Спросил:
— Не покалечили?
— Пока нет, — сказал я.
В комнате застали такую картину. Георгий Павлович сидел в кресле с изумленным видом, а гостиничная девица стояла напротив и целилась ему в лоб из маленького пистолета. Как много сразу собралось вооруженных людей. Пикантная деталь: позолоченные очечки болтались у Георгия Павловича на одном ухе.
— Привет, Филин, — поздоровался Трубецкой. — Ты так настойчиво меня ищешь, решил тебе помочь.
Филимонов наконец проморгался, встал, нацепил очки на нос.
— Здравствуй, Эдуард. Скажи этой ненормальной, чтобы убрала пушку.
Ненормальная размахнулась и с левой руки влепила Георгию Павловичу такую мощную затрещину, что его щека на глазах распухла, а несчастные очки отлетели в дальний угол. Филимонов упал обратно в кресло.
— Он ко мне приставал, Эдуард Всеволодович, — кротко пожаловалась девица.
— Хорошо, Лиза, хорошо. Ступай в коридор, подежурь там.
Лиза, убрав пистолет под передник, развернулась на высоких каблуках и, покачивая худыми бедрами, как манекенщица, важно удалилась.
— Можно я подниму очки? — спросил Георгий Павлович.
Трубецкой засмеялся, нагнулся и сам подал очки. Затем расположился в кресле напротив Филимонова. Свой пистолет-дрель положил на колени. Форменная курточка ему очень шла. Загорелый, улыбающийся, всем довольный плейбой.
— Ну что, Филя, говори, зачем я тебе понадобился, да еще так срочно?
— Ты этого не сделаешь, Эдуард!
— Чего не сделаю?
— Не убьешь меня!
— Почему, Филюша? Ты же наступаешь мне на пятки. Стрелял в Полину. Мне все это надоело. Мой характер ты знаешь.
— Но ты же разумный человек. Не можешь не понимать, к чему это приведет.
— К чему же?
— К обострению. К ненужному обострению. Хозяин этого не проглотит.
— Ага, — Трубецкой состроил глубокомысленную гримасу. — Выходит, твоя кончина обострит ситуацию. А вот если вы пришьете нас с Полиной, она упростится. Чего-то мне не нравится такая арифметика.
— Зачем ты так, Эдуард? Никто на тебя не покушается. Хозяин хочет вернуть деньги, только и всего.
Георгий Павлович заметно приободрился, перестал трястись и сунул в зубы сигарету. Трубецкой протянул ему зажигалку. Про меня они оба забыли.
— Ты не совсем хорошо поступил с этими счетами, — посетовал Георгий Павлович. — Хозяин очень переживал. Он тебе доверял, как никому. Скажу больше, Эдуард, он тебя любил. Почти как сына. Никого не слушал, а твое мнение ценил. Я тебя, конечно, не осуждаю, Эдуард, не имею на это права, но ты поступил нетактично. Деньжищи-то огромные!
— Филин, ты хоть иногда сам прислушиваешься, что несешь? — поинтересовался Трубецкой. От его ледяного тона Георгия
