машине, я покаялся, рассказал, что нарушил запрет и попался.
— Все ерунда, — беспечно отозвался Трубецкой. — Я должен был сам предусмотреть, что ты туда попрешься.
Меня задел его тон.
— Да, представь себе, не могу бросить квартиру на произвол судьбы. Там все мои вещи, архив, в конце концов.
— Да я не упрекаю.
— Упрекаешь или нет, как теперь быть?
— С чем как быть?
— Ну с квартирой, с квартирой!
Трубецкой вел машину в лучших традициях суперменов — почти не глядя вперед. А тут вдобавок и руль бросил.
— Мишель, неужели квартира тебе дороже жизни?
— Квартира это квартира, жизнь — это жизнь. Величины несопоставимые.
— Ну хорошо, хорошо, — согласился он. — Завтра с утра пошлю мастера, поставит дверь и врежет замок. Доволен?
Сейчас, пока мы курили в комнате, он еще добавил к этому разговору:
— Кстати, о квартире. Если хочешь, можно послать Лизу. Она там приберется, проследит за всем.
— Кстати, о Лизе. Она кто такая?
— Как кто? Боец.
— Мальчики! — донеслось с кухни, словно Лиза нас услышала. — Яичница готова.
— Мне нужно срочно позвонить дочери, — сказал я капризно. — А телефона нет.
Телефон оказался в сумке у Трубецкого, которую он прихватил из машины, — портативный, сотовый.
— Бери… Только давай сначала пожрем, а то мне надо бежать. Ты не забыл, что завтра операция?
— Нет, не забыл.
— Послушай, Мишель, если не возражаешь, Лизу оставлю здесь. Мне так будет спокойнее.
— Где же она будет спать?
— Как где? Кровать двуспальная. Поместится сбочку. Начнет приставать — спихнешь на пол. Она девка дисциплинированная, поймет.
Смотрел на меня с подвохом.
— Тебя что-то смущает?
— Да нет.
— Учти, все ее услуги оплачены.
— Какая мерзость!
Лиза оказалась на диво исправной хозяйкой. Кроме яичницы с ветчиной, накормила нас горячими оладьями со сметаной, а чай заварила такой, какой именно я любил — кирпично-красный, со стойким ароматом. Кухня была более обустроена для жилья, чем комната. Холодильник, всяческая техника, посуды навалом.
Наспех поев, Трубецкой уехал. Лиза проводила его до машины — и вернулась сияющая. Видно, получила какие-то интимные инструкции.
— Вы что сейчас будете делать, Михаил Ильич?
— Позвоню дочери и лягу спать. А ты?
— Тоже, наверное. Только вот приберусь на кухне.
Кате дозвонился сразу. Она была возмущена, разгневана и почувствовала что-то неладное.
— Папа, что происходит?
— Ничего не происходит, котенок. Просто ремонт немного затянулся.
— Папа, не лги! Я звоню второй час, никто не отвечает. Ни дома, ни в гостинице. Что случилось?
Если бы я мог рассказать ей, что случилось, возможно, мне стало бы легче. Но я не мог.
События последних дней, метаморфозы, происшедшие со мной — чумовая женитьба, взрыв квартиры, мафиозные разборки, в которых я оказался чуть ли не главным действующим лицом, — все это разрушило бы в ее глазах образ отца, внедренный в сознание с младенчества, и к каким последствиям это могло привести, не хотелось даже думать. Катенька — сугубо эмоциональная натура, но даже будь она иной, как ее чуткой душе соотнестись с тем, что самый близкий на свете человек, отец, солидный, интеллигентный, рассудительный, всегда готовый помочь советом, вдруг превратился в какого-то чертика из табакерки?
— Катя, я когда-нибудь тебя обманывал?
— Почти всегда, папочка!
— Хм, довольно дерзкое замечание. Тебе не кажется?
— Папа, где ты? Откуда говоришь? Давай я сейчас к тебе приеду.
— Это невозможно.
— Почему? У тебя женщина?
— Что-то вроде этого.
Катя успокоилась: ситуация с гипотетической женщиной, которая в очередной раз подцепила бедного папочку на крючок, все ставила на свои места.
— Будь осторожнее, пожалуйста. Нынешние женщины все фурии и психопатки.
— Спасибо за заботу, дорогая. Спокойной ночи.
Лиза на кухне сидела перед рюмкой коньяка и разглядывала ее с таким выражением, словно увидела на клеенке червяка.
— Выпьете со мной, Михаил Ильич?
— Да я вроде в завязке.
— После такого дня рюмочка не повредит.
Рюмочка оказалась не одна: за час осушили бутылку целиком.
Пьянка получилась занятная, будто встретились два мира за одним столом: вчерашний и завтрашний. Мы разговаривали на разных языках, хотя слова употребляли похожие. При этом девушка держалась естественно: курила, болтала, смеялась, а я — с довоенной неуклюжестью. Ощущение пропасти между нами воспринималось мною как утрата чего-то насущного, что всегда объединяло людей даже разных поколений и взглядов, а ею — как некий забавный прикол, из которых,
