— Больше, вроде, ничего, — сказал я.
— Вам виднее.
На треножном столике с мраморной поверхностью он разложил бумаги и заставил меня расписаться в трех местах. Я не вчитывался, за что расписываюсь, но ощущение было такое, что подмахнул не глядя собственный приговор.
Обратный путь занял не более минуты. В приемной банка, где из-за пуленепробиваемой стойки загадочно улыбалась накрашенная дама и где по-прежнему не было ни единого клиента, мы распрощались по-братски.
— Жаль, не допили кофе, — посетовал Владимир Иосифович, — Когда теперь свидимся. Нижайший поклон вашей прекрасной супруге. Помнит ли она меня?
— Помнит, — уверил я. — Она всех помнит, кого хоть раз видела.
— Прошу, будьте осторожны с этим… э-э… грузом!
— Не беспокойтесь, доставлю в сохранности.
Он проводил меня до порога.
Трубецкой стоял возле «тойоты», светился радостной ухмылкой через всю улицу и придерживал открытую заднюю дверцу. С облегчением я нырнул в прохладный салон. Лиза прижалась в уголке, сигарета в пальцах. Проворковала:
— Мы так волновались!
Я был тронут. Трубецкой уселся за руль.
— Ну?!
— Никаких эксцессов, — доложил я. — Операция прошла на редкость спокойно.
— Не прошла, — буркнул Трубецкой. — Еще идет.
Понеслись, не соблюдая правил. Через двадцать минут — Ярославское шоссе. Мне было все равно, куда ехать. Нервный утренний подъем сменился апатией, тяжестью в затылке. Спрашивается, чего уж так было нервничать, напрягаться? Ну прижучат, шлепнут — в банке ли, в постели ли — какая разница? Какая, в сущности, беда? Давно пора собираться. Увы, сколько живу, все никак не свыкнусь с простенькой мыслью, что всего можно избежать, кроме смерти. Слабый, начитанный умишко вечно ищет какую-то лазейку. Как в детстве жжет, припекает грудь надежда на чудо. Но чуда не будет. Как для любого прочего, наступит срок, и твои бренные останки присыпят землицей, и мир не ощутит ни малейшей утраты.
Поганое, мелкое, подленькое любопытство прочнее всего удерживает на краю бытия. Что завтра будет — новая женщина, грибной дождь, озарение, бутылка водки, внезапный счастливый звонок неизвестно откуда? Бред, чистый бред!
— На даче перекантуемся денек, — отозвался на затянувшееся молчание Трубецкой. — Отлежимся, Мишель, отдохнем, а наутро — в поход.
Я попросил у Лизы сигарету. С удовольствием затянулся душистым «Кэмелом». Сумка с сокровищами лежала на переднем сидении. Если бы я был полным придурком, каким, скорее всего, считал меня Трубецкой, то мог бы думать, что там же хранятся мои полмиллиона долларов. Но я так не думал. Хотя, признаюсь, обещание фантастического гонорара забавляло меня. Кто из нас, даже самых здравомыслящих, не представлял себя неожиданно разбогатевшим человеком. Как мысль о смерти, мечта о сумасшедшем везении, вероятно, присуща человеку генетически. Впрочем, почему только человеку? Разве трусящий по помойкам, оголодавший, изможденный пес не надеется обнаружить в кустах невесть откуда взявшуюся сочную мясную кость? Иногда и обнаруживает…
Лиза клевала носом, но на виду Медвежьих озер будто очнулась.
— Мужчины, девушке требуется остановка!
Трубецкой, осуждающе кхекнув, свернул на боковую дорогу, в лесок. По грунтовой колее проехал метров пятьдесят. Машину обступили сумрачные развесистые ели. В открытые окна хлынул чистейший озон. Чуть впереди сквозь ветви просвечивала озерная гладь. Лиза выскочила из машины и скрылась среди деревьев. Все произошло так быстро и слаженно, как по сговору. Трубецкой предложил:
— Может, нам тоже ноги размять? Ехать еще далеко.
Если это ловушка, подумал я, то все равно, куда деваться. Следом за Трубецким ступил на вязкую, точно каучуковую почву.
Продрались сквозь заросли — и вот уютная, в солнечных бликах полянка. Ног не успели замочить. Трубецкой, поворотясь спиной, уже прилаживался к ширинке. Струя из него хлынула, как водопад.
— А ты чего, Миш? — обернулся ко мне. — Давай, давай, хотя бы впрок. Или после банка заклинило?
Лицо смеющееся, доброе, загорелое. Друг и брат.
— Скажи, Эдуард, ты хочешь от меня избавиться?
— Мишель!
— Да нет, я не в обиде, сам сунулся в лапы. Но все же любопытно, как вы все устроены…
Я не успел договорить, а он — ответить. Вероятнее всего, Лизок чем-то шарахнула по затылку. Последнее, что ослепило — одуряющий, липкий дух хвои и прекрасное, нервное лицо Полины, которая прошептала: «Не бойся, голубок! Все будет о’кей!»
Потолок перед глазами, как белая простынка Безликие
