Иногда Желябин. Некоторые подписывал псевдонимами. Вам любой редактор подтвердит.
— А ваша собственная какая фамилия?
— Тоже Коромыслов.
— Ага… Ну допустим. Действительно такой писатель есть. Кстати, о чем та книга, главная книга, которая у вас пропала?
— Исторический роман. О декабристе Сухинове.
Таисья Павловна бросила быстрый взгляд на своего коллегу, тот добродушно хохотнул. Если он был палачом, то вполне в духе времени — жизнерадостным и самоуверенным.
— Михаил Ильич не вполне мне доверяет, — пожаловался он. — Подозревает в тайных кознях. Я же, напротив, отношусь к нему с искренней симпатией. Не удивлюсь, если он, кроме того, что писатель, окажется еще именно декабристом. Сухинов! Вероятно, был и такой, хотя я в истории не силен.
— В чем вы сильны, — не сдержался я, — рано или поздно установит суд.
Таисья Павловна сказала:
— Юра, будь добр, покажи ему документы.
Вся сцена, как я понял, была спланирована заранее, потому что документы лежали в папке на краешке стола. Собственно, документ, который мне предъявили, был единственный — обычный советский паспорт в темно-бордовом переплете. Фотография там была моя, и имя-отчество мое, и почти все данные мои, но фамилия незнакомая — Дышлов. И национальность почему-то другая — татарин. Этот пункт меня задел.
— Какой же я татарин? — сказал я. — Разве по роже не видно?
— Некоторые татары, особенно в Москве, давно ассимилировались, — мягко пояснила Таисья Павловна. — Но это детали. Что вы скажете насчет самого паспорта? Чей он?
— Не знаю. Это туфта. Подлые штучки Трубецкого.
— Трубецкой, — ухмыльнулся Юрий Владимирович, — насколько я понимаю, тоже их человек. Тоже декабрист.
— У вас что же, — спросила женщина, — целая декабристская организация в Москве?
Я не ответил, но и не вспылил. Поник, как помидор на грядке. Говорить с ними бесполезно. У них все решено заранее. За мою голову уплачено. Законы пещерного рынка, чудом заброшенного в двадцатый век, действуют пока безотказно.
Смену моего настроения медики-рыночники восприняли с мнимой научной серьезностью.
— Неадекватное отключение сознания, — задумчиво отметил Юрий Владимирович. — Далее последует вспышка агрессии. Все та же схема Гейзера.
— У меня нет полной уверенности. Михаил Ильич, вы слышите меня?
— Да, слышу.
— Значит, это не ваш паспорт?
— Не мой. Вы это прекрасно знаете.
— А чей же? Декабриста Трубецкого?
— Возможно. Или Муравьева-Апостола. Или Пупкина. Такой паспорт на Чистых прудах стоит пятьдесят баксов.
— Понятно, понятно, — кивнула Таисья Павловна, но видно было, что хотя ей все стало понятно, она по-прежнему находится в некотором раздумье, из которого ее попытался вывести бодрый Юрий Владимирович:
— При этом заметьте, коллега, абсолютная непогрешимость мотивировок. Ровный, устойчивый ступор лобных отделов. Нигде не фонит. Клиника уникальной достоверности. Полная гармония второстепенных рефлексов. Ни единой пробоины.
— Что вы предлагаете, Юра? — с раздражением нарушила его научную эйфорию старшая по званию.
— Естественно, силовое воздействие на ложные ассоциативные цепочки. Раздробление по методу Кушнера. Ничего более продуктивного в нашем арсенале нет.
— Электрошок? — догадался я. Оба посмотрели на меня так, как если бы увидели заговорившую муху. Таисья Павловна зачем-то сняла очки, без них ее глубоководные глаза заблестели чистым перламутром.
— Вам не о чем беспокоиться, Михаил Ильич. Мы вас вылечим.
— Не сомневаюсь.
— Еще десять новых книжек напишете, — радостно подтвердил Юрий Владимирович.
— И все же, — сказал я, — на том суде, где вам придется отвечать, деньги вас не спасут.
Таисья Павловна вернула очки на прежнее место, перламутровый блеск погас.
— Напрасно вы так, Михаил Ильич. Поверьте, мы вам не враги.
После первого сеанса я чуть не дал дуба. Охватила такая гнусная апатия, точно уже прожил три жизни, а мне силком навязывали четвертую. Лежал в палате, ловил ртом воздух. Сама по себе процедура, когда бьют током, не очень болезненная, но после остается странное ощущение, что часть мозгов торчит из ушей.
Была глубокая ночь, рядом сидел приватизатор Костя и застенчиво меня утешал:
— Потерпи, Миша, теперь недолго. Долбанут раз пять — и каюк.
— Почему именно пять? Я слышал, речь шла о десяти сеансах.
— Не-е, это они блефуют. Десять никто не выдерживает. После пятого раза обыкновенно усыпляют.
— Откуда ты все знаешь? Ты что, в подручных у них?
— Я здесь больше
