— высшая мера. При всем нынешнем беззаконии, Михаил Ильич, вы столько набедокурили, никакой адвокат не возьмется защитить… Да вы пейте, пейте, коньяк натуральный, греческий.
Я осушил рюмку, пожевал яблоко. Федоренко протянул сигареты. Я закурил.
— Что я должен сделать? Чего вы от меня хотите?
У Федоренко над переносицей проступили скорбные морщинки, как у врача, который заметил на рентгеновском снимке больного раковое пятно.
— Знаете, в чем вам повезло, Михаил Ильич?
— В чем?
— Вы можете оказать довольно серьезную услугу Сидору Аверьяновичу.
— А кто это?
— Сидор Аверьянович? Это как раз тот человек, которого вы ограбили и чьих людей перестреляли. Очень крупная фигура. Не нам чета, уверяю вас. Облеченный, так сказать, полномочиями.
— Циклоп, что ли?
Федоренко осуждающе покачал головой.
— В потемках блуждаете, Михаил Ильич, а пора бы прозреть. Там, где обитает Циклоп, не к ночи будь помянут, и ему подобные, с вами говорили бы совсем иначе. Там прежде чем просить об услуге, слегка подкоптят на вертеле. Натурально, без всяких метафор, дорогой мой! Пока же, как видите, мы ведем вполне цивилизованную беседу, и лучше нам оставаться в этих границах. Для вас лучше, да и для меня спокойнее.
— Но все же, кто такой Сидор Аверьянович? И зачем я ему вдруг понадобился?
Вместо ответа, Иван Викторович нажал сбоку от себя какую-то кнопку, и в углу засветился телевизионный экран. На нем возникло изображение заседания Госдумы. На трибуне стоял смуглый энергичный человек, который произносил речь. Естественно, я его сразу узнал. Это был Вельяминов, из партии власти, возглавлявший, если память не изменяет, одну из думских наблюдательных комиссий. На сей раз он разглагольствовал о валютном коридоре. Мне было интересно, но Федоренко дослушать не дал, щелкнул тумблером, и экран погас.
— Ну вот, а вы говорите, Циклоп. Это вам, не сомневаюсь, господин Трубецкой навешал лапшу на уши… Сейчас мы к этому Циклопу съездим, и вы сами убедитесь, какой это образованный, интеллигентный человек. Конечно, он очень на вас обижен, и есть за что, но думаю, вы сумеете договориться. Только не советую его нервировать.
— Прямо в Думу поедем?
— Зачем в Думу? Это пленка из архива. В Думе сегодня выходной.
В тоне Федоренко зазвучали пренебрежительные нотки. Я его понимал. Понаблюдав, он пришел к выводу, что с таким субчиком, как я, церемониться нечего.
На улице сели в коричневую иномарку («мерседес»? БМВ? — я в них не очень-то разбираюсь) и поехали. Федоренко рядом с водителем, со мной на заднем сидении пристроился безмолвный хмурый парень, заняв своими мышцами две трети салона. Следом тронулся синий «жигуленок», набитый такими же безмолвными парнями.
Ехать пришлось недолго — несколько кварталов. По дороге я загадал: если вернусь домой благополучно, напьюсь как скотина. По правде говоря, не слишком на это рассчитывал, уж как-то чересчур по-деловому меня опекали. С того момента, как раздался утренний звонок Федоренко, я остро чувствовал поддувающий в грудь холодок страха. Здесь, в уютном салоне иномарки, этот страх уже окутал меня целиком, мешал глубоко вздохнуть: я ехал, точно погруженный в тугой ватный кокон.
Двадцати минут не прошло, как очутился в точно таком же, как у Федоренко, кабинете, но с высоким зарешеченным окном. Сидор Аверьянович Вельяминов вблизи выглядел еще более внушительно, чем на экране. Он был похож одновременно на Шамиля Басаева и на кумира двадцатых годов поэта Бальмонта. Пронизывающий, бешеный взгляд темно-синих глаз, щека дергается в нервном тике. Но это, возможно, результат моего появления. Руки не протянул, из-за стола не поднялся. Первые слова были такие:
— Филимонов, которого вы убили, был мне как сын!
Я вспомнил щеголеватого Георгия Павловича, в золотых очечках, с простреленным плечом, и его прощальные слова: «До скорой встречи, писатель!»
— Извините, но когда я последний раз видел Георгия Павловича, он был вполне живой. Правда, немного раненный. Но не мной.
— Он скончался в больнице. Светлый, безгрешный человек. Последний романтик в этом говенном мире. Повторяю, он был мне как родной сын.
Левая щека Вельяминова дернулась так сильно, что глаз полностью прикрылся. Это меня озадачило.
— Но как он мог быть вам сыном, — удивился я, — если был старше вас?
Федоренко больно толкнул меня локтем в бок. Мы стояли на ковре перед столом Вельяминова, и это до смешного напоминало сцену из прежних времен — выволочка у начальника. Но смешно мне не было.
Вельяминов обратился к подчиненному:
— Иван, ты объяснил, чего мы от него ждем?
— Сидор Аверьянович!..
— Значит так,
