неумно и азартно. Шуму много, результат — нулевой. Но раз Эдичка говорит, что это Сырой, значит, так оно и есть.
Мирское имя Сырого — Игнат Семенович Петров. Вышел он из семьи торговых разночинцев третьей, хрущевской, волны, и до Перестройки был известен разве что спецслужбам, где на него заводили несколько дел по валютным махинациям и по подозрению в вооруженном разбое, но ни одно не дошло до суда. Папаней Сырого был знаменитый Петров-Могила, владелец целой сети подпольных суконных и обувных предприятий, который одним из первых, задолго до Попова практически узаконил в столице систему официального подкупа должностных лиц. Он также установил твердую таксу компенсации за убийство, изнасилование и прочие, более мелкие правонарушения. Эта такса выдержала длительную проверку временем и заколебалась лишь после гениальных финансовых афер девяносто третьего года, остроумно прозванных реформами. К слову сказать, Петров-Могила был начисто лишен политических амбиций, присущих тем, кто пришел ему на смену; не лез в благодетели отечества, никуда не баллотировался, придерживался строгих правил, завещанных предками (нижегородские богатеи, мучная монополия «Романов и сын»), и когда почувствовал, что круг его деяний замкнулся и никогда ему не найти общего языка с прожорливыми, розовощекими, говорливыми тварями, накинувшимися на страну, как крысиный выводок на кусок подгнившего мяса, последовал примеру некоторых своих партийных корешей и спокойно, с достоинством выбросился из окна восьмого этажа Дома на набережной, воспетого поэтами брежневской поры.
Петров-младший, впоследствии — Сырой, не одобрил геройский поступок отца, посчитав его проявлением обычной человеческой слабости, но публично нигде об этом не заявлял и на поминках произнес речь, которая многим избранным запомнилась своими пророческими откровениями. В частности заметил, что «великие потихоньку уходят один за другим, а следом на арену общественной жизни выползли омерзительные жуки с мохнатыми лапками». На ту пору Игнат Петров был преуспевающим сотрудником МИДа (уровень советника), отменно проявил себя на августовских баррикадах и владел несколькими полулегальными казино (отсюда знакомство с Иваном Коханидзе, будущим Сидором Аверьяновичем), а также контролировал на паях с грузинской группировкой теневой алкогольный бизнес. От покойного папани-самоубийцы, подпольного миллионера, Игнат унаследовал благородные качества — трудолюбие, верность слову, сочувствие обездоленным, веселость нрава, — ну а все дурные черты, по словам Полины, перенял, конечно, от матушки, знаменитой оперной дивы, самой известной в 60-е годы в кругах столичного бомонда минетчицы. Маруська Климова (сценическое имя) ненадолго пережила мужа, но умерла, по слухам, страшной, позорной смертью. Накурилась анаши, напилась рому и под утро захлебнулась собственной блевотиной. Возле ее остывшего тела нашли полуживого десятилетнего мальчонку с перекушенной шейной веной.
Почему Игнат Петров, с его уже налаженными связями, с его (отцовыми) деньгами, с солидным опытом конспиративной работы (двойная жизнь с отроческих лет, потом МИД), с его сумасбродным характером, пошел в услужение к Циклопу, человеку равной весовой категории, — это интересный вопрос. Ответа на него не знал никто. Полина полагала, что это был любовный союз, где угрюмый выходец из простонародья Циклоп играл роль справедливого, требовательного, но любящего мужа, а своенравный, насквозь порочный, подверженный мистическим настроениям Игнатушка был его обожаемой супругой. Такое объяснение соответствовало новомодным веяниям, но меня оно не убедило. Как бы то ни было, их знакомство, приведшее впоследствии к слиянию двух крупных синдикатов, началось с зимы 90-го года, когда Циклоп (тогда еще Иван Иванович Коханидзе) спас будущую супругу от мучительной и незавидной смерти. В пустой, нелепой разборке с одним из чеченских наркобаронов Сырой по глупому подставился, и на какой-то подмосковной даче его прижали так крепко, что уже почти «заморозили». Время было безумнее нынешнего — первый передел зон влияния. Чечены решили казнить зарвавшегося русачка по двум причинам: за наглость и за то, что слишком много знал. Наглость Сырого заключалась в том, что он, почти единолично владея винным промыслом, посмел вдобавок сунуть аристократическую ручонку в наркобизнес, где ему вовсе не было места, где широкая торная тропа из Пакистана на все континенты вовсе не предполагала наличие на ней русских пеньков, где Москва планировалась всего лишь пусть и важным, но перевалочным пунктом; никто из самых прозорливых наркодельцов тогда и предположить не мог, что за два-три года царствования Бориса она станет
