отравленный центр Москвы судорожно пытается расправить остатки легких и глотнуть свежего воздуха. От невероятного напряжения асфальт похрустывал под ногами, как лесная хвоя.
Трубецкой меня проинструктировал. Из машины я позвоню дочери и вызову ее на улицу. Все остальное он сделает сам.
— Думаете, ее стерегут?
— Стерегут, но плохо. Ожидают нас совсем в другом месте.
Полина нахмурилась:
— Неужели так трудно разыскать ребенка? Что сказали Овчинниковы?
— Их нигде нет.
Полина развернулась, и мы пошли обратно к машине. Переулок словно вымер.
— Мне нужно за город, — сказала Полина. — Здесь я ее не чувствую. Слишком много помех.
— Сначала вытащим Катю. В конце концов сутки ничего не меняют.
Тут они повздорили.
— Не меняют? — переспросила Полина. — Что-то ты немного замечтался, Эдичка.
— Отнюдь. Рассуди сама. Мариночка — это засада. Там у них целый полк.
— Вон как? Выходит, ты не очень спешишь ее разыскать?
— Честно говоря, нет, — признался Трубецкой, — зато выяснил, где вечером будет Сырой.
Несколько шагов прошли молча.
— Как всегда, ты прав, — миролюбиво заметила Полина. — Нечего обсуждать. У бабы эмоции, у мужика — ума палата. Но случай все-таки особый, Эдичка.
— Сидор и Игнатка, конечно, идиоты, но не до такой степени. Ничего с девочкой не случится, пока я жив. Это же приманка. Они меня выводят на мель.
— Ах ты наш глубоководный, — усмехнулась Полина. При нашем приближении водитель захлопнул капот и отворил для Полины переднюю дверцу. Только тут я по-настоящему его разглядел — веснушчатый, круглолицый, курносый. Мужик и мужик — мелькнет в толпе, не заметишь.
Полина демонстративно забралась на заднее сидение, небрежно бросив:
— Миша, сядь со мной.
Поехали. Трубецкой передал мне телефон.
— Звони.
— А если ее нет дома?
— Дома она, дома. Звони.
С какой-то неуверенностью я набрал номер и сразу услышал родной настороженный Катин голос:
— Алло, алло!
Не здороваясь, быстро сказал:
— Катя, ничего не отвечай… Собери самое необходимое и выходи на улицу. Немедленно.
— Папа!..
— Тебе сказано, выходи на улицу! Потом все обсудим.
— Папа, а как же Антон?
Господи, я и забыл про счастливого рыночника. Прикрыл микрофон, спросил у Трубецкого:
— Что делать с ее мужем?
— Он никому не нужен, — улыбнулся Трубецкой. — Его не тронут.
Я кивнул. Спросил у Кати:
— Он дома?
— На работе.
— Оставь записку. Потом позвонишь… Все, через десять минут выходи.
С проспекта Вернадского свернули на улицу Марии Ульяновой. Трубецкой ни о чем не спрашивал, видно, знал дорогу не хуже меня. Он ничего не делал наобум.
— Тормозни, Витек, — распорядился возле хлебного магазина. Катина девятиэтажка была в ста шагах: через двор, мимо гаражей — и вот она.
— Витек, как условились, понял? Повторять не надо?
— Не надо, шеф.
Полина осталась в машине. К дому приближались в таком порядке: водитель впереди, я следом, чуть поодаль и в стороне — Трубецкой. Водитель Витек, едва выйдя из машины, преобразился. Сунул руки в карманы куртки, согнулся, заковылял, припадая на одну ногу — и стал удивительно похож на похмельного бомжа, промышляющего по утрам сбором пустых бутылок. Трубецкой в его элегантном светлом костюме, в сверкающих штиблетах, с сигаретой, прилипшей к губе, со скучной миной на физиономии, напротив, напоминал богатого господина, покинувшего гнездышко случайной подружки, где провел беспутную ночь. Пресыщение жизнью сквозило в каждом его движении.
В глубине двора показалась Катенька — в джинсах, в чем-то зеленом, с летящими волосами. Со спортивной сумкой через плечо. Увидела меня, приветственно подняла руку. Луч света в темном царстве. От деревьев отделились двое парней и вразвалку последовали за ней. Рослые, подтянутые. По пути наткнулись на нелепо кренящегося бомжа, высматривающего под ногами бутылки. Один из парней с досадой, как неодушевленную преграду, попытался спихнуть бродягу с тропы. Водитель Витек гибко разогнулся, махнул кулаком, на котором что-то металлическое блеснуло. Удар пришелся в лоб, парень сразу ушел в отключку на газон. По выражению классика, повалился, как подрубленное деревце. Второй уже заступил шаг вперед, обернулся с разинутым ртом. Витек сгреб его за ворот и с молниеносной скоростью (кастетом?) нанес пару оплеух по ушам, добавил коленом в пах и аккуратно положил рядом с товарищем. Оплеухи прозвучали, как выстрелы, даже мне стало больно, но Катенька не оглянулась, с разбега кинулась мне на грудь.
— Папа, папочка! Что происходит?!
— Пойдем, пойдем, после объясню.
