с блестящими глазами, сутулое, лысоватое существо из парка Юрского периода — это Игнат Семенович Петров, он же Сырой. Мы сидели в обыкновенной комнате с обоями, с серым линолеумом на полу, со столом и тремя стульями. Перед тем как попасть сюда, я уснул мертвым сном подле мертвой Зиночки, а когда проснулся, ее уже не было. Часы остановились, и я не знал, сколько времени. Загорелый смешливый охранник лет тридцати принес тарелку каши и кружку чая с куском хлеба.
— Давай, ешь, батяня!
Пока я жевал, он стоял, прислонившись к стене, и посмеивался.
— Ты чего? — спросил я.
— Да забавно, как ты кашу жрешь.
— Почему?
— Да эту кашу свинья жрать не будет.
— Ничего, мне нравится. Вкусная. Кирзуха. Я такую в армии ел.
— В армии? — парень чуть не подавился смехом. Я сразу понял, что подослали полоумного, но и в своем рассудке не был уверен. Откуда вдруг взялся волчий аппетит, с которым я поглощал сухую, каменистую крупу, сдобренную кусочком то ли масла, то ли тосола, прихлебывал ржавый, несладкий чай.
— Тебя как зовут? — поинтересовался я. Тут уж парня от смеха чуть кондратий не хватил.
— Да тебе-то какая разница, батяня? Ну, Игорем.
— Скажите, пожалуйста, Игорь, где я нахожусь?
Парень, чтобы не рухнуть на пол, ухватился за ручку двери.
— Ну ты юморист! Прав Федорович. Иди, говорит, глянь, какого придурка приволокли.
Забрал пустую тарелку, направился к двери, насмеявшись на неделю вперед.
— Куревом не богаты? — окликнул я. Обернулся, посуровел.
— Не-е, батяня, не положено. Рад бы всей душой, но не положено. Федорыч стружку снимет.
Чуть попозже, через час, два, он же и отвел меня в эту комнату. Спустились по лестнице этажом ниже, в подвал, что ли. Здание старое, сырое, со стен сочится влага. Парень больше не гоготал, сказал даже с каким-то уважением:
— Мой тебе совет, батяня, с Игнатом поменьше юмори. Может не понять.
Сырой мне не представлялся, я сам догадался, что это он. Пересчитав количество трупов, которые на мне висели, он спросил:
— Догадываешься, почему здесь линолеум?
— Для красоты?
— Чтобы кровь легче смывать, дурашка. Ну что, готов побеседовать?
Я давно был готов к любой беседе, чему порукой все мое незамысловатое прошлое. Ему ответ понравился.
— Щебетать тебе недолго осталось. Чтобы не терять времени, давай сразу о главном. Где Трубецкой? Где Полина? В какую щель забились?
Он сидел на стуле задом наперед, обхватив спинку руками, раскорячив ноги. Буравил меня влажным, тусклым, как проклятие, взглядом. Мне как раз не нужно было много времени, чтобы сообразить: от этого человека живым не выскользнуть. Господи, как же точно его прозвали. У него из глаз капала сырая гниль. Но — красив, ярок, подтянут, несмотря на лысину, на сутулость. Хищный, всеядный самец. Внешне — смесь Чикатило и любимца нации правозащитника Ковалева. Щедра русская природа на разнообразие патологических типов.
— Я не знаю, — сказал я.
— Чего не знаешь?
— Сами посудите, откуда мне знать, где они? Посвящать меня было бы крайне глупо с их стороны. Я всего лишь курьер.
— Теперь уже не курьер. Ты просто чей-то плевок. Тебя, Миша, выплюнули и те, и эти. Ты никому больше не нужен. Неужели до сих пор не уяснил?
— А где я?
— Это твой последний приют. Ты уже прибыл. Я не Сидор и не Эдичка, хитрить не стану. Сидора тянет на публичное представление, хочет устроить показательный суд, зачем-то ему это понадобилось, но я против. Таких, как ты, судить бессмысленно. Вони много, а толку чуть. Таких надо сразу давить. Ты куда полез?! В бабу вцепился? Сморчок недоношенный. Куда сунулся со своим телячьим, интеллигентским мычанием? Тут миллионы, крупная игра — и вдруг под ногами такой кусок дерьма. Судить? Нет, Миша, давить, только давить!
— Но прежде чем давить, вы что-то хотите от меня получить?
— Не только хочу, но и получу. Не сомневайся.
Он протолкнул стул себе между ног и оказался стоящим передо мной во весь рост. Я сидел уставясь в пол. Сырой ласково погладил меня по голове, почесал макушку.
— Эх, гундосик, был бы хоть помоложе, а так… Прямо не знаю, с чего начать. На сердечко не жалуешься?
— Нет.
— Ну-ка, давай проверим.
Чуть нагнувшись, захватил мою руку в свою влажную ладонь, потеребил поочередно пальцы, выбрал мизинец и резко вывернул. Сустав хрустнул, как спичка на изломе. Боль, действительно, горячей иглой прошила сердце. Я вскрикнул, дернулся.
— Погоди, не визжи!
Поднял упавший стул, уселся и начал, держа меня за кисть, деловито отсчитывать пульс, сверяясь по своей «сейке». В пустых глазах затеплилось любопытство. Удовлетворенно хмыкнул:
— Ничего, часика
