Сотвори себе удачу

цивилизация! Ты даже представить себе не можешь! Это двадцать первый век, нет, двадцать второй. Это – как на другую планету попасть! Там я смогу реализоваться! Там меня оценят!» – эти вдохновенные бредни до сих пор звучали в ее ушах.
В его каморке собралось много людей, незнакомых для Людмилы. Здесь пили, курили, спорили и пели. Сколько тогда пели! И Эрик тоже. Ох эти его песни! Она потом часто слышала их в другом исполнении, и сердце сжималось. Потом, с годами, реакция на них стала слабеть. В полпервого все засобирались на метро. Никола привел Люду сюда и считал, видимо, своим долгом доставить ее домой – он снимал комнату на Петроградской, ему было недалеко от ее дома, минут пятнадцать—двадцать. Он смиренно ждал, когда она соберется. И вот все уже ушли.
– Давай, Люсь, время! – показал он наконец на часы.
– Никола, ты иди… Я пойду попозже, – тихо сказала Люда.
– Ну я подожду, – пожал он плечами.
– Нет! – вдруг решительно сказала она. – Не надо меня ждать! Уходи!
– Ну… – замямлил он.
– Я останусь здесь! – четко и громко сказала она. – А ты уходи! Все понял?
Эрик повернул голову, для него это тоже было неожиданностью. Никола посмотрел на Эрика, тот отвел взгляд, потом еще раз на Люду и стремглав выбежал из комнаты. Его каблуки еще долго стучали по ступеням крутой черной лестницы.
Они остались одни. Они слушали эти стуки, потом хлопок двери, и только когда все стихло, посмотрели друг на друга. Эрик снял очки. Он тогда стал носить такие маленькие темные очочки.
– Эрик, – спокойно начала Люда, – я хочу, чтобы у меня был ребеночек. Ты уедешь, а он останется со мной.
Эрик сощурился и покрутил пальцем у виска.
– Не издевайся! – спокойно сказала она.
– А я и не издеваюсь. Если бы ты тогда пошла со мной, он, наверное, уже родился бы, – и он стал загибать пальцы, подсчитывая, – июнь, июль, август…
– Прекрати!
– …сентябрь, октябрь…
– Я кому сказала!
Он медленно надел очки.
Потом стало совсем неинтересно. Он взял ее за руку и вывел из квартиры. Метро уже закрылось. Он поднял руку. И тут же остановился автомобиль. Он наклонился к водителю:
– До Васильевского подбросишь?
– Только быстро! А то мосты разведут, – бросил им водитель.
Эрик открыл перед Людой дверцу.
– Я одна не поеду!
– Не поедешь, не поедешь… – важно сказал Эрик, бросил недокуренный окурок и уселся рядом.
Они мчались что есть силы, но приехали к разведенному мосту.
– Ждать будем? Или выходим? – обернулся к ним водитель.
– Ждать! – резко распорядился Эрик.
– Накинуть придется… – предупредил водила.
– Накинем.
Водитель открыл свою дверцу, свесил ноги на асфальт, закурил. Люда и Эрик сидели молча, не глядя друг на друга. И вдруг одновременно повернули головы, и их как будто бросило друг к другу. Водитель обернулся на шорох в своем салоне и тут же вскочил на ноги. Спрятался над крышей машины. Он стоял у открытой дверцы, боясь оставить свою машину, а они целовались. До сведения моста было два часа. Вдруг Эрик повернулся к водиле и крикнул:
– Шеф! Давай назад!
Водитель не расслышал, наклонился: картина была прежняя.
– Не понял?
– Назад, говорю, едем! – пробормотал Эрик, оторвавшись на секунду от Люды.
– Как скажешь…
Мотор заурчал, и машина с трудом развернулась: за ними уже выстроилась очередь.
Автомобиль затормозил на том же самом месте, где они голосовали полчаса назад. Эрик выгреб все, что у него было. Вытащил из машины Люду и на руках понес по узкой черной лестнице. Она прижалась к нему, чтобы не цепляться ногами за перила и стены, и закрыла глаза, чтобы не отвлекаться от запаха его разгоряченного тела.
Когда она проснулась, его уже не было. Он пошел мести двор. На столе лежала записка: «Дверь просто захлопывается. Привет!» Как она разозлилась! Она встала посреди этого американского чердака. Так, значит? Ну что же, она ответит соответственно! Первым был американский флаг. Люда сорвала его с веревки. Ткань оказалась – просто прелесть. Рвалась с замечательным треском. Потом она грохнула на пол проигрыватель. Пластинки оказались крепкими. Их пришлось разбивать молотком. На стены с наклейками она вылила все жидкости, что были в доме. Ими оказалось скисшее молоко из пакета, несколько баночек туши, вода из-под засохших цветов, остатки чая с гущей, и еще что-то было, сейчас она уже не могла вспомнить, что именно. Пустые бутылки она била на железном верстачке. Стулья почему-то не поддавались. На них-то она и успокоилась. И только тут обнаружила, что этот еврейский погром она производила в совершенно голом виде. Пришлось в этой груде осколков и обрывков искать свои