В этой книге мы покажем вам отдельную от всех народов сущность еврейства, сдернем все покрывала и покажем еврея таким, какой он есть на деле, – голым и хищным, ведь еврейский вопрос – хотим мы этого или не хотим – обступает нас со всех сторон каждый день, если не каждый час.
Авторы: Родзаевский Константин
к союзникам, к Польше, к миру с Польшей, сочувствуете ли Врангелю, почему не уехали с ним и т.д. – на все нужно было отвечать.
Через две недели каждый обязывался придти в Чека, где еще раз допрашивался следователями, старавшимися сбить нечаянными и бессмысленными вопросами, и по выдерживании искуса получал на руки заверенную копию анкеты. За точность сведений каждый ручался своей головой… За Крымом – Сибирь. За Сибирью – Грузия. И вновь та же картина. Были расстрелы не менее возмущавшие моральное чувство: например, расстрел по процессу двадцати семи гимназистов в Орле – расстреляны были в сущности дети (пять человек). В Одессе после ликвидации Всероссийского комитета организации помощи голодающим было расстреляно двенадцать человек, причастных к этой организации (сообщение «Руля»).
Военный коммунизм? Но вот тридцатые годы:
«Жизнь семидесяти тысяч русских деревень разом превратилась в ад. Фанатическая злоба маленьких советских администраторов, злоба местных коммунистов – все это как бы сорвалось с цепи и обрушилось на крестьянство. Случайные преследования, которым раньше подвергалось крестьянство, теперь были превращены в систему, они были узаконены и санкционированы сверху. То было (1929-1933 гг.) царство красного террора, создавшего по всей стране в семидесяти тысячах пунктов местные отделы ГПУ; местные ГПУ имели в своем распоряжении специальные войска ГПУ и Красной армии. И хотя никто точно не знал, кто является кулаком, в кулаках не было недостатка – они были найдены всюду и в большом количестве. Население, равное населению Швейцарии или Дании, было начисто лишено всего инвентаря, лишено было не только земли, домов, скота и орудий, но часто даже одежды, съестных припасов и домашних вещей и изгнано из деревни. Штыками, как скотину, их сгоняли на железнодорожные станции, без разбора грузили в телячьи и товарные вагоны и затем неделями гнали поезда в северные лесные районы, в степи Центральной Азии – всюду, где была нужда в рабочих бесплатных руках.
Никем никогда не производилось даже приблизительного подсчета этим жертвам коллективизации, да и разве можно арифметикой исчислять человеческие страдания? Сумма их недоступна никакому подсчету. Насильственная коллективизация происходила в обстановке хаоса и смятения. Сотни тысяч крестьян умерли в самом процессе коллективизации, люди гибли во время пути, в глухих лесах, в пустынях…
Поезда с грузом агонизирующих крестьян разных национальностей тянулись в разных направлениях под вооруженной охраной, человеческие останки выбрасывались из вагонов, а пустые возвращались за новым грузом.
Тысячи одичавших, охваченных паническим страхом крестьян толпами бежали в города, где их снова загоняли за изгороди, набивали ими разбитые, загаженные вагоны и гнали опять в лагеря… Опять (как в эпоху военного коммунизма) появлялись беспризорные дети, мальчики и девочки, часто совсем крошечные дети. То были дети умерших, раскулаченных крестьян, но были среди беспризорных такие, которых родители бросили на произвол судьбы, предпочитая слепой случай верной смерти, ожидавшей детей в местах ссылки», – свидетельствует парижский демократический журнал.
Цифры красного террора в России и в мире нигде не опубликованы. Но даже в дореволюционной его части, когда в отношении русского народа террор этот был нелегальным, он достиг больших цифр. Пуришкевич определяет его цифрой в 20.000 человек. В.В. Шульгин напоминает об этом подсчете так:
«Член Государственной Думы от Бессарабской губернии Владимир Митрофанович Пуришкевич, которому по злой иронии судьбы самому выпало впоследствии вступить на путь своеобразного террора (убийство Распутина), в период первой революции (1905-1907 годы) особенно возмущался кровавой работой террористов-революционеров. Эти свои чувства он поспешил перевести в плоскость некой реальной работы, что вообще было свойственно его натуре. Он стал собирать имена погибших, обстоятельства, при которых произошли акты террора, биографические сведения, портреты. К этой работе Пуришкевич привлек целый ряд лиц. В результате он издал целую маленькую библиотечку в несколько томов под названием «Книга Русской Скорби». Васнецов, Соломко и другие русские художники сделали заглавные листы для этих изданий. Это было хорошее дело – долг уважения и благодарности со стороны уцелевших погибшим. К стыду нашему, мы, уцелевшие и после второй революции, до сих пор не собрались приступить к такой же работе в отношении
