Список семи

об этом, доктор? — отстраненно спросил Александр.
«Старший Спаркс хочет выяснить, что мне известно, — промелькнуло в голове Дойла. — Вот и разгадка. Ему нужна информация!»
— Джонатан был очень привязан к матери, не так ли? — тоном заинтересованного ученого спросил Дойл.
— Да. Я бы сказал, да.
Дойл опустил глаза, чтобы не выдать себя взглядом.
— И вы тоже?
Александр улыбнулся, обнажая ряд белых зубов.
— Каждый мальчик привязан к своей матери…
Поднимаясь в гору, экипаж замедлил ход; Эйлин слабо пошевелилась и что-то невнятно пробормотала.
— А ваш отец, мистер Спаркс?
— Что отец? — Улыбка словно застыла на губах Александра.
— Как вы относитесь к отцу?
— Сейчас мы говорим о Джоне, не так ли?
Дойлу показалось, что в голосе Спаркса прозвучали напряженные нотки.
— Конечно, — сохраняя чуть заметный наступательный тон, проговорил Дойл. — Но раз уж вы знакомы с основами психологии, то вам должно быть известно, что взаимоотношения в семье являются одним из основных факторов, формирующих психику человека. — Александр никак не прореагировал на эту тираду, и Дойл продолжал: — Как бы вы вкратце охарактеризовали отношение Джонатана к вам?
На лице Александра Спаркса не дрогнул ни один мускул.
— У меня не было возможности… видеться с ним часто, большую часть своего детства я провел далеко от дома, в школе.
— Но какие-то контакты у вас с братом были? Переписка? Совместные прогулки?
Спаркс заерзал на сиденье.
— В пределах обычного, — нехотя процедил он.
— Значит, вы писали брату?
— Изредка…
— И конечно, встречались, когда вы приезжали домой?
Дойл почувствовал, что Александр колеблется.
— Да, естественно, — наконец ответил он.
«Ему не хочется говорить об этом, — подумал Дойл. — Он не хочет, чтобы у меня возникли какие-то подозрения. Странно. Выходит, Александр Спаркс просто недооценивает меня».
— У вас были сложности в отношениях с братом?
— Сложности?
— Вы были с ним соперниками?
Александр снова улыбнулся.
— О нет. Вовсе нет.
— Мальчики частенько объединяются против общего врага. С этой точки зрения ваши родители не были для вас таким врагом?
— Простите, я не совсем понимаю.
— Я пытаюсь уяснить, не испытывал ли Джонатан враждебности по отношению к родителям? — скороговоркой произнес Дойл. — Иными словами, не был ли тот страшный пожар чем-то большим, чем следствие некой случайности?
Высказанное Дойлом предположение сразу успокоило Александра Спаркса.
— Надо же. Интересно, — протянул он. — Признаюсь, доктор, мне часто приходила в голову эта же мысль.
— В самом деле? А вы не могли бы припомнить, был ли у Джона какой-нибудь талисман или что-нибудь в этом роде? — бесстрастным тоном продолжал Дойл. — Такие безделушки — фетиши, как мы их называем, — помогают понять внутреннюю природу душевного заболевания.
— Талисманы?
— Это может быть все, что угодно: камешки, ожерелья, дешевенькие украшения, даже локоны волос.
По лицу Александра пробежала легкая тень. Уж не догадался ли он об игре, которую вел Дойл?
— Нет, ничего такого я не припоминаю, — сказал Александр, выглядывая из окна экипажа.
Дойл в раздумье кивнул головой.
— Агрессивного отношения к детям, в особенности к младшим, Джонатан никогда не выказывал?
— Нет, никогда, — с некоторым раздражением ответил Александр.
— А к женщинам? По мере того как он становился старше?
— Нет. Во всяком случае я об этом ничего не знаю.
— А когда вы почувствовали, что враждебность Джона направлена против вас?
— Ни о какой враждебности по отношению ко мне я не говорил…
— Значит, вы отрицаете…
— Я не говорил…
— Но враждебность все-таки была?
— Он был очень нервным ребенком.
— Может быть, он ревновал вас к матери?
— Возможно.
— Может быть, Джонатан считал, что любовь матери должна принадлежать ему одному?
— О да, я думал об этом!
— Возможно, он ревновал к ней и отца?
— Разумеется, ревновал, — убежденно проговорил Александр.
— Возможно, он думал, что стоит только устранить всех соперников, и ее любовь…
— Совершенно верно!
— То есть был только один путь, не так ли?
— Да, наверное.
— И поэтому вы подожгли поместье?
— Именно!
Дойл остановился. Александр Спаркс поймал себя на слове, едва успев произнести его. На его холодном и неподвижном лице появилось выражение глубочайшего презрения.
— Следовательно, вы действительно верите,