Спустя тысячелетие

Гнидд, подсаженный подсобными жрецами на «ступеньку вины», вновь направился с ножом к Наде.
Но вдруг палач скорчился, и стал пожимать плечами и опять завопил:
— Выколите глаза. Да-да, колдуну. Твердость руки. Нет-нет, художнику!
Бородачи с дубинками и холщовым мешком кинулись к Федорову.
Бережной громовым своим басом рявкнул на всю площадь:
— Всем звездонавтам скорчиться и сесть! Федя, сведи нас судорогой!
Все, кроме стоящей Нади и поваленного Никиты, сели, пригнув головы к коленям. Бородачи никак не могли напялить Федорову на голову холщовый мешок.
Надя подняла связанные руки и звонко сказала:
— Великий вождь позволил нам произнести прощальное слово. Я обращу его не к вам, несчастным потомкам наших современников, обездоленных ими, а к тем, кого давно нет на Земле, но преступные деяния которых изуродовали планету!
Лысый Жрец визгливо прервал ее:
— Отсюда они не услышат. Вот отправим тебя к ним поближе, тогда обращайся.
— Нет! У меня есть право на прощальное слово, и я произнесу его, как повелел великий вождь.
И никто не посмел ей помешать — меньше всего те, кого давно не было на свете, но к кому она обращалась.
— Вы, далекие мои современники! Мало кто из вас страшился суда ваших потомков. Но они вправе нас судить и вместо вас судят нас, живших с вами в одно время!
— Правильно сказать, — важно заметил Урун-Бурун.
— Вы, для всех здесь далекие и близкие только для нас, шестерых, кому суждено ответить за вас…
— Правильно сказать, — опять заметил вождь.
— Вы, — смотря куда-то вдаль, продолжала Надя, — вы, кто, развалясь в креслах за столом, перебирали в руках не важно что: акции частных компаний или циркуляры вышестоящих министерств и ведомств, подчиняясь выгоде или плану, нажимая кнопки и вглядываясь в экраны, — вы не уставали рассуждать об экологии, болтать о защите природы, в то же время требуя от своих заводов и фабрик больше продукции, выпуская в небо больше ядовитых дымов, отравляя реки зловонными сбросами и, в конце концов, перегревая всю планету. Вы, живя только сегодняшним днем, не задумывались о трагических последствиях, разрушили даже защитный слой озона, обрекая тем на гибель все живое на Земле! — Надя передохнула и продолжила: — Вы, лжерадетели человеческого блага, не можете меня услышать сейчас, но должны были услышать голос собственной совести и представить себя на суде своих потомков, перед которыми предстали мы, виновные лишь в том, что жили с вами в одно время.
Они приговаривают нас, но судят вас — пресыщенных, безответственных. Вас я хотела бы сейчас увидеть рядом с собой.
— Вот, Жрец, а ты не уметь так сказать! — обернулся вождь к Жрецу.
— Я первая уйду из жизни, но никто не услышит от меня ни стона, хотя Федя и не успел обезболить меня. Я перетерплю любые страдания без единого звука, как перенес мучения от изуверов на другой планете отец мой, командир Крылов.
— Такой слово… Можно и помиловать, — вдруг заявил Урун-Бурун.
Вождь, великий вождь, не иди против Божества! — взвизгнул Жрец, словно ему наступили на любимую мозоль. — Отомсти предкам!
— Ладно, — махнул рукой вождь, — пусть начинать твой свежеватель.
— Раздеть ее, — приказал Жрец стражам. Стражи бросились было к Наде, но она остановила их горящим взглядом.
— Не прикасайтесь. Я сделаю все сама! Пусть только мужчины в толпе отвернутся.
Майда перевела, вызвав в толпе взрыв хохота. Стражи все же подошли к Наде, чтобы развязать ей, пока единственной, руки и ноги.
— Я протестую, — послышался голос Васи Галлея. — Люди могут отвечать только за собственные поступки, а не за преступления тех, кто жил когда-то рядом с ними!
Вязов приподнялся на локте и гулким своим басом произнес:
— А не казнить ли вам Жреца и стражей, которые прикасались к нам, якобы преступникам?
После перевода этой реплики снова хохот прокатился по толпе, где, видно, не так уж любили Жреца и стражей.
Федоров тоже сказал свое прощальное слово, но на него уже натянули холщовый мешок и слов его не было слышно.
Бережной снова рявкнул:
— Да, мы виновны, мы жили в преступное время. Но пусть за это нас убьют. Мучить себя не дадим. Сидеть всем скорчившись.
Презрительно отведя рукой угрожавших ей стражей, Надя сама освободилась от серебристого космического скафандра, который совсем в другом месте послужил ей рыцарскими доспехами, познавшими даже жар костра. Теперь они легли сверкающей грудой у ее босых ног.
Ах, если бы ее дельтаплан взмыл вдруг из заплечного ранца скафандра и, как прежде, поднял ее в воздух! Но дельтаплан остался на другой планете, а его место