Спящий в песках

ней древние письмена ужасных демонов.
– Наш отец говорил… – прошептала она, глядя на Инена. – Да, наш отец был прав. Это адское место.
Повернувшись, Тии поспешила назад, к дневному свету. Инен, однако, догнал ее и удержал за руку.
– Доверься мне, сестра! – взмолился он. – Прошу тебя.
– Тогда скажи мне, в чем заключается тайна этого места. Ибо, признаюсь, меня терзает страх.
– Я не могу. – Инен огляделся по сторонам и понизил голос. – Но клянусь тебе, сестра, что придет время – и ты все узнаешь. Еще раз оглядевшись, он торопливо поцеловал ей руку и добавил: – А пока знай одно: все, что я делаю, Тии, я делаю ради тебя.
С этими словами жрец повернулся и исчез в тенях, так что великой царице пришлось проделать обратный путь по темным галереям без провожатого. Остаток дня она провела, размышляя о словах брата и с нетерпением ожидая возвращения мужа, ибо пребывала в уверенности, что уж он-то не сможет ничего от нее утаить. Однако, когда Аменхотеп вернулся, ей не удалось вытянуть из него ни единого внятного слова Фараон выглядел потрясенным до глубины души: он молча смотрел в пространство, а когда его сморила усталость, стонал, метался и кричал во сне.
Поутру Тии насела на него с еще более настоятельными расспросами, однако царь не поддавался никаким соблазнам.
– Это запрещено! – снова и снова повторял он.
Время от времени Аменхотеп вдруг бледнел, словно мысли уносили его в таинственные, неизведанные дали. Свои руки и пальцы царь рассматривал с изумлением, как если бы видел их впервые, а когда Тии попыталась обнять его, страшно задрожал, оттолкнул ее и резко отпрянул. Правда, уже миг спустя фараон замотал головой, словно отгоняя кошмарный сон, и потянулся к жене. Неожиданно взгляд его упал на браслет, украшавший запястье царицы. Царь запрокинул голову и расхохотался.
– Что с тобой? – требовательно спросила Тии.
Царь продолжал смеяться.
– В чем дело? – вскричала она в дикой ярости. – Выкладывай, что это тебя так насмешило? Ты не можешь скрывать от меня что-либо!
Смех фараона умер на его устах.
– Могу, – прошептал Аменхотеп. – Могу и скрою. Ибо то, о чем ты спрашиваешь, наполняет меня таким ужасом, что мне страшно даже думать об этом, не то что говорить.
После этого признания царь отстранил Тии и надолго умолк. Она же почувствовала, как ею начинает овладевать паника.
Когда Аменхотеп удалился, царица, прислушиваясь к его стихающим шагам, снова коснулась браслета, рассмотрела его, сдвинув брови, а потом перевела взгляд на своих львов. Подойдя к хищникам, Тии погладила их густые гривы (это частенько помогало ей справиться с огорчением или гневом), присела рядом и снова присмотрелась к изображению на браслете. Если ранее ее и посещала мысль о том, чтобы расстаться с этим украшением, то теперь она даже думать не хотела о подобной нелепице. В конце концов, изображение на плакетке, возможно, являлось единственным ключом к тайнам ее происхождения и предназначения.
Но что в таком случае заставило фараона Аменхотепа разразиться хохотом при виде жены в образе хищной львицы? Этого Тии, сколько ни ломала голову, понять так и не смогла.

Тут, однако, Гарун заметил приближение утра и прервал свой рассказ.
– О повелитель правоверных, – сказал он халифу, – если ты вернешься сюда вечером, я поведаю тебе о том, что тревожило царицу Тии и что ей удалось узнать.
Халиф поступил так, как предложил Гарун аль-Вакиль: на закате вернулся в мечеть и поднялся на минарет.
И Гарун аль-Вакиль сказал…

Шли недели, месяцы, за ними годы, а великая царица Тии все это время хранила браслет, подаренный отцом. Она видела в нем и священный амулет, и залог того, что рано или поздно перед ней раскроются тайны храма Амона. Тот факт, что муж уже был посвящен в них, раздражал ее, во-первых, по причине зависти, а во-вторых, потому, что со времени посещения храма ее власть над супругом стала ослабевать. У нее даже появилось опасение утратить эту власть окончательно.
Царь Аменхотеп часто посещал храм Амона, но, как и раньше, хранил молчание обо всем, что там видел или слышал. Тем не менее от наблюдательной супруги не укрылось воздействие, которое оказывал на него каждый визит в храм.
Первое время по возвращении оттуда лень и апатия покидали его, а сладострастие возрастало в такой мере, что ей приходилось удовлетворять похоть супруга не только ночи, но и дни напролет.
В других случаях он удалялся в пустыню, где устраивал грандиозную охоту, и возвращался лишь после того, как из трупов убитых им животным можно было соорудить перед дворцом настоящую пирамиду.