Спящий в песках

нарушить его с таким трудом обретенное самообладание, Эхнатон ответил:
– О мой дядя, разве не ты рассказывал мне о том, что Исида, зная тайное имя Амона, могла благодаря ему добиться чего угодно?
– Да, – согласился Инен. – Именно поэтому она носит титул Великой Владычицы Магии.
– Тогда ты должен знать, что даруемое ею она может и забрать обратно.
– Что ты имеешь в виду?
– Да то, что бессмертию Осириса положен конец и все, кто подвержен этому проклятию, смогут наконец обрести покой. Вечности для них больше нет, ибо я решил навсегда покончить с этим.
– Ты?
– Да, я. – Эхнатон мрачно усмехнулся. – Неужели ты еще не понял? Я стал самой Смертью.
– Нет, – запинаясь, пробормотал Инен. – Нет, я ничего не понимаю.
– Я алчу жизни. А что, в конце концов, есть Смерть, как не такого рода голод?
– Значит… – Инен задрожал, вспомнив жуткий, звериный оскал. – Выходит, ты алкал и моей жизни?
– Вкус-с-с! – Эхнатон прошипел это слово едва слышно, однако Инену оно показалось заполнившим тьму громом. – Да, о мой дядя, тебе следует держаться от меня подальше. Я, как и раньше, предпочитаю, чтобы ты жил вечно, ибо, на мой взгляд, нет ничего страшнее и отвратительнее такой судьбы. Однако, если ты приблизишься ко мне, я не смогу справиться с желанием и вкушу твоей жизни, ибо вкус ее сладостен, прекрасен и воистину драгоценен. Любая человеческая жизнь служит для меня приманкой, но твоя желанна более любой другой.
Едва Эхнатон произнес эти слова, в очах его отверзлась бесконечная тьма, и Инен попытался оторвать взгляд от этого глубокого, беспредельного одиночества, дабы не раствориться в нем навеки.
– Почему? – прошептал он. – Почему именно моя жизнь столь для тебя желанна?
Тьма в глазах Эхнатона подернулась дымкой.
– Я есть Смерть, – ответил он. – Мне чуждо то, что дорого любому из живущих на земле: любовь семьи… матери, брата, сестры, ребенка…
– Матери? – прошептал Инен.
– Конечно, – усмехнулся Эхнатон, – ибо Тии есть жизнь моей жизни. Она значит для меня еще больше, чем для гебя… И больше, чем ты.
Усмешка его истаяла. Он застыл неподвижно, и жрецу показалось, будто отрекшийся фараон соткан из уплотнившейся тьмы, обволакивающей пламя свечи.
– Держись от меня подальше, – донесся из этой тьмы шепот. – Сегодня же убирайся из Фив, ибо, клянусь, если я увижу тебя снова, ты умрешь.
Последнее слово задержалось в воздухе, оно снова и снова звучало в сознании Инена. Однако, едва фигура племянника растворилась в окружающем мраке, жрец все же шагнул вперед.
«Умрешь… умрешь…» – продолжала шелестеть темнота, хотя там уже никого не было. Бывший фараон даже не ушел – он просто исчез.
Инен торопливо собрал свои пожитки и чуть ли не бегом покинул храм.
Страшное слово продолжало биться в его голове, и он решил во что бы то ни стало сегодня же покинуть город. Один, если иного выбора не будет. Однако, прежде чем уехать он решил побывать у сестры, надеясь, что сумеет отыскать ее раньше Эхнатона. Обходя ее покои, заглядывая в самые укромные и любимые ею утолки, жрец повторял про себя то, что собирался сказать ей при встрече: «О сестра моя, пойдем со мной – и мы обретем вечное счастье».
Неожиданно его обуял страх: а что, если Эхнатон, воплощенная Смерть, уже побывал здесь и успел забрать жизнь Тии? Ужас был невыносим, ибо Инен впервые осознал значение сказанного ему Эхнатоном: «…нет ничего страшнее и отвратительнее такой судьбы».
«Но нет, – подумал Инен, – моя судьба вовсе не будет ни страшна, ни отвратительна. Лишь бы только найти Тии».
Но поиски его оказались напрасными, ибо, в то время как Инен обшаривал закоулки дворца, Тии во весь опор неслась к долине. Фараон Эйэ по прибытии в Фивы немедленно сообщил вдовствующей царице о возвращении сына, но ее, как ни странно, это известие не обрадовало, а лишь испугало. Она стала допытываться, точно ли это был ее сын, а когда Эйэ заверил ее в том, что ошибка невозможна, настроение ее испортилось окончательно. Тии выбежала из комнаты, а фараону, пытавшемуся последовать за ней, велела оставить ее в покое. Эйэ ушел к себе, а потому так и не узнал, что Тии собрала человек двадцать слуг, вооружила всех кирками и лопатами и, когда солнце уже клонилось к закату, отбыла во главе этого отряда по дороге, что вела к долине.
Тии ехала в отдалении от своего конного эскорта, ибо ей трудно было находиться в обществе людей нормального телосложения, не имевших ни истонченных рук или ног, ни раздувшихся животов, ни огромных куполообразных черепов. За последние годы у нее выработалась привычка одеваться во все черное и скрывать лицо под вуалью, и все же на дороге, лишившись защиты стен своих