Спящий в песках

Защитники баррикад встретили вторую волну ударами мечей, но уродливые фигуры то здесь то там уже прорывались на завалы. Наступил тот момент, которого я ждал и в то же время страшился. Крики и вопли ужаса подтолкнули меня к немедленным действиям.
– Огня! – закричал я. – Дайте мне огня!
Кто-то вложил в мою руку пылающий факел, и я спрыгнул со стены вниз – туда, где на песке была выложена линия из сухих дров и охапок хвороста, готовых вспыхнуть от первой же искры. Хвала Аллаху, так и произошло. Гулы, испуганные огнем и светом, отпрянули, и я велел людям рубить их и гнать долой как можно дальше.
Пламя и свет лишили демонов их бесноватого мужества, а потому, сброшенные защитниками с завалов, они устремились прочь. Огонь между тем полыхал вовсю, и я заметил, как его языки пятнает жирная черная сажа, в которую превращались трупы наших врагов. Казалось, что багровые отблески устроенного нами пожара отражались даже на бледной поверхности луны. Сквозь дым мне удалось разглядеть, как шеренги нечистых демонов заколебались и расступились.
– Аллах акбар! – вскричал я, стоя на стене и указывая мечом на кровавую луну. – Велик Аллах!
Ответом мне была гробовая тишина.
Неожиданно я ощутил дрожь в напряженном, тяжелом воздухе – словно расстилавшиеся передо мной пески стали трепещущей от страха живой плотью. Исида рядом со мной запрокинула голову и завыла. Я огляделся по сторонам. Мои люди, только что ликовавшие, радовавшиеся одержанной победе, замерли, объятые ужасом, а потом – сначала один, два, а потом и многие, – бросив оружие, устремились в бегство. Не скрою, мне хотелось присоединиться к ним, и меч едва не выпал из моей неожиданно ослабевшей руки, но усилием воли я заставил себя остаться на стене и обернуться навстречу новой напасти.
Полчища гулов расступились, образовав проход, по которому к нам приближался всадник на очень светлом, почти белом, коне. Лицо всадника, впрочем, было еще белее – его заливала поистине смертельная бледность. Одеяния странного верхового, тоже белые, были расшиты сверкающим золотом, а чело венчала двойная, наполовину белая, наполовину красная, корона. Изображения таких головных уборов сохранились в гробницах царей и на стенах высившегося у меня за спиной храма, однако, если сей всадник и был некогда фараоном Египта, ныне в нем не сохранилось ничего человеческого. Он казался более уродливым, нежели безобразнейший из демонов, и более древним, чем сами пыль и песок, по которым ступали копыта его коня. Мне трудно было понять, кто он – ифрит, джинн, гул или призрак, – однако чувствовалось, что мощь его превосходит пределы воображения смертного. Смертоносный лед в его взгляде можно было ощутить даже с высоты стены – он проникал в самую душу, пронизывая ее замогильным ужасом.
Бледный всадник придержал коня, повернулся и потянул на себя веревку, точнее, как я увидел, аркан, накинутый на шею одного из жителей деревни, несомненно попавшего в плен к гулам на том берегу реки. Несчастный был еще жив и, когда царь наклонился, чтобы схватить его за горло, попытался вырваться, громогласно вознося молитвы.
Однако дарованная самим адом сила древнего царя была неодолима. Горло хрустнуло в безжалостной хватке, и несчастный – да упокоит Аллах душу его с миром – замертво упал наземь.
Но этим дело не кончилось. Подняв тело одной рукой и держа его на весу, другой рукой бледный демон ночи принялся рвать его в клочья.
– Нет! – в ужасе вскричал я. – Нет!!!
Увы, у меня не было ни малейшей возможности помешать происходящему. На моих глазах тело убиенного было жестоко растерзано, причем демон на коне с головы до ног покрылся кровью жертвы. Потом он бросил останки на песок и, воздев руки к небу, издал дикий, ужасный крик – крик, какого я, да будет на то воля Аллаха, надеюсь никогда более не услышать. Мне почудилось, будто при этом звуке даже сама луна оцепенела от ужаса и свет ее пуще прежнего напитался кровавым, злобным багрянцем.
Однако смотреть на луну мне долго не пришлось – царь тронул повод и поскакал вперед.
Я поспешно спрыгнул со стены и ударился в бегство.

Но в этот момент Гарун заметил приближение утра и оборвал свое повествование.
– О повелитель правоверных, – сказал он аль-Хакиму, – ныне я намерен отдохнуть, но, если ты соблаговолишь вернуться сюда перед закатом, непременно поведаю тебе обо всем, что произошло в храме песков.
И халиф, вняв словам аль-Вакиля, поступил так, как тот просил: отправился во дворец, а к вечеру вернулся на минарет, дабы выслушать продолжение рассказа.
И Гарун аль-Вакиль сказал…

Я устремился прочь, о владыка, спотыкаясь