Среди роз

его прикосновения, огонь глаз Тристана и его смерть!»
— Нам надо выспаться, — ответила она.
— Я боюсь оставаться одна, — призналась Эдвина. — А место рядом с Анной уже заняла Мэри…
— Тогда давай ляжем вместе. Ночь пройдет, а вместе с ней исчезнет и страх. Вот увидишь!
Они улеглись в постель и прижались друг к другу, как дети. Женевьева поежилась, размышляя о том, что случилось бы, если бы Тристан остался жив.
В конце концов она пришла к выводу, что день завершился удачно. Враги могли расправиться с ней, а вместо этого она одолела их. Заснула Женевьева только на рассвете.
Вокруг царил мрак — непроглядный, бесконечный, пугающий. В нем не существовало даже боли, в нем не было ничего, кроме кромешной тьмы.
Он не видел себя, но чувствовал, как бредет сквозь этот мрак. Прошло много часов, прежде чем темнота начала рассеиваться и сменилась тусклым сероватым светом — словно густой туман над болотом. Серая мгла клубилась, окутывая его.
Сквозь нее проступили смутные фигуры. Оказалось, что вокруг лежат трупы. Остановившись, он перевернул один из них на спину и узнал своего воина, молодого сквайра из Нортумбрии, еще не посвященного в рыцари.
Тристан не сразу заметил, что у юноши нет глаз — их выклевали грифы. Рот его был широко открыт, черные глазницы с упреком смотрели на Тристана, вызывая мучительные угрызения совести. Он отпрянул, схватившись за голову.
И споткнулся о другой труп. Из горла Тристана вырвался пронзительный крик: перед ним лежала Лизетта. Ее каштановые волосы спутались, на шее ярко выделялись черные пятна, кожа посерела, а на юбках запеклась кровь…
У Лизетты тоже не было глаз. Вид пустых черных глазниц мучил Тристана, рвал ему душу. Вдруг Лизетта пошевелилась, словно пытаясь протянуть ему что-то — еще один труп, совсем крошечный, который мог бы поместиться на ладони Тристана. Это был ребенок, так и не успевший родиться.
Он вновь ощутил резкую, мучительную боль в голове, стиснул ладонями виски и закричал… В рот набилась земля.
Еще много долгих минут Тристан лежал неподвижно, с ужасом вспоминая сон, думая, откуда взялась земля и почему вокруг темнота. Голова разрывалась от боли.
Он попытался сдвинуться с места. Земля зашуршала, послышались скрежещущие, надрывные звуки… Тристан застыл, пораженный страшной догадкой: его погребли заживо! Этот скрежет — его дыхание в могиле, где песок и земля набивались в рот.
Ужас охватил его, вызвал неудержимую дрожь, от слепой ярости боль в висках усилилась. Кругом вновь потемнело, и Тристан понял, что должен успокоиться. Ему не хватало воздуха. Он сглотнул, заставляя себя дышать медленнее и шевелиться осторожно.
Поначалу ему казалось, что он не сумеет сдвинуться с места. Руки и ноги не подчинялись ему, тело было расслабленным. Тристан собрался с силами и шевельнул пальцами. Его прошиб пот — предвестник страха. Поразмыслив, Тристан рассудил, что эта наспех вырытая могила никак не может быть глубокой. Двигая пальцами, он ощупывал камни. Пальцы начали кровоточить. Земля и камни мало-помалу раздвигались; наконец руку овеял прохладный воздух. Тристан осторожно стал высвобождать вторую.
Никогда в жизни ему не случалось выполнять столь тяжкую работу. Силы то и дело покидали его. Стиснув зубы, Тристан напрягся.
Наконец и вторая рука пробилась сквозь слой камней и земли. Господи, его едва забросали землей! Только из-за слабости все это показалось ему непробиваемой толщей. Он сбросил камни и землю с головы, встряхнулся и вздохнул.
Чтобы сесть, Тристану пришлось собрать остатки сил, сосредоточиться и осторожно приподнять торс. Но невыносимая боль в голове снова погрузила его во мрак.
Однако даже во мраке Тристан чувствовал, что жив. Через несколько минут тьма рассеялась. Он открыл глаза, огляделся и понял, что сейчас ночь. Внезапно Тристан закашлялся — свежий воздух обжег легкие. Успокоившись, он глубоко вздохнул и уловил соленый запах моря. Где-то рядом плескались волны.
Тристан вновь закрыл глаза и вдохнул сладкий ночной воздух, очищенный морем. Боль в голове понемногу утихала. Сделав над собой еще одно усилие, он сел.
Неярко светила луна, что было даже к лучшему: глаза Тристана не вынесли бы сейчас ослепительного солнца. Разглядев поблизости большой валун, он оперся об него и принудил себя встать. Но едва Тристан сделал шаг, как глаза опять заволокла серая пелена, и он упал. Выждав минуту, снова сел, убеждая себя набраться терпения. Ему пришлось долго ждать, пока клубящаяся серая мгла рассеялась.
В эти минуты он вдруг отчетливо вспомнил недавние события. С воспоминаниями вернулась и ярость. Его предали — вероломно, коварно предали. И опоили.