Среди роз

спросил он. Она гневно бросила, оскорбленная вопросом:
— Да!
Женевьева пришла в ярость от того, что он заговорил и разрушил чары.
— В таком случае я ничем не смогу тебе помочь, — сказал Тристан, и она побледнела от бешенства. Для него эта ночь была одной из многих, а для нее — той, которая больше никогда не повторится.
— Ненавижу! — прошептала Женевьева. Тристан вновь завладел губами девушки и она обняла его за спину, чтобы выдержать поцелуй — проникновенный, требовательный, обжигающий, вновь уносящий ее в мир ощущений. Он передвинулся и вновь начал ласкать Женевьеву.
Но когда Тристан придвинулся в следующий раз, ее пронзила жгучая боль; вскрикивая и задыхаясь, она попыталась высвободиться, но он крепко держал ее. Теперь в его голосе не слышалось и тени насмешки.
— Тише, тише… успокойся… — повторял Тристан лежа неподвижно и позволяя ей привыкнуть к новым ощущениям. Горячие слезы обжигали щеки Женевьевы, а он все шептал и целовал ее со всепоглощающей страстью.
Она не заметила, когда боль сменилась невыносимым, сводящим с ума блаженством. Поначалу он казался таким чужим — рвал ее на части, был слишком горячим, твердым, проникал слишком глубоко и резко. Но постепенно ее тело привыкло к нему, смирилось с вторжением и подстроилось к его ритму. Движения Тристана, плавные и медленные, внезапно ускорились, набрали ошеломляющий темп. Какая-то нежная, обволакивающая мелодия звучала в ушах Женевьевы. Она дрожала и вскрикивала, ощущая плавные толчки, скольжение твердого копья, игру мышц Тристана, прикосновение упругих бедер. В ее недрах что-то забилось, удары копья участились, и она уткнулась лицом в плечо Тристана, продолжая вскрикивать. Неукротимое желание нарастало в ней. Захватывающий ритм уносил ее на небеса и повергал в бездну, в волны, без устали бьющиеся о берег моря. И вдруг что-то воспламенилось и вспыхнуло, и на один восхитительный момент перестало существовать все, кроме пронзительных и сладостных ощущений. Женевьева почти не заметила, как он в последний раз погрузился в нее сокрушительным ударом, застонал и излился.
Устремив невидящий взгляд в темноту, она вдруг с мучительной ясностью поняла, что капитулировала перед ним. Не осталось ни гордости, ни страха. Сегодня ночью она проиграла свою единственную настоящую битву.
Женевьева отвернулась и уткнулась лицом в подушку. Ее плечи покрывала испарина. Из горла вырвался сдавленный стон, она попыталась отстраниться еще дальше, но не смогла: Тристан придавил всем телом ее волосы и коснулся пальцем щеки.
— Ты плачешь? — спросил он.
Забыв о боли, она яростно отдернула голову.
— А как же? Ведь меня только что изнасиловали!
Он засмеялся, окончательно унизив ее.
— Леди, надеюсь, вы никогда не узнаете истинный смысл этого слова. Такое вам придется пережить еще не раз. Вы и понятия не имеете о том, что такое жестокость и насилие. И хотя не упали сами ко мне в объятия, для первого раза постарались на славу и выполнили свое обещание.
— Нет! Я ненавижу вас!
— Как вам угодно, моя дорогая наложница. Но это лишь начало. — Он провел пальцем по ее руке, и Женевьева отдернула ее.
— Не смейте! Вы уже сделали свое грязное дело! Оставьте меня в покое!
В комнате раздался его смех — на этот раз дружеский и ободряющий. Тристан повернул Женевьеву лицом к себе.
— Ну и ну! «Грязное дело»! Нет, дорогая, мы только начали! Я намерен узнать все, на что вы способны, и обрету истинное блаженство!
— Блаженство?! Мне противны ваши прикосновения!
— Вы всегда лжете, Женевьева? Ладно, попробую отучить вас от этой скверной привычки!
Она замахнулась, но Тристан со смехом перехватил ее руку, а когда наклонился, чтобы поцеловать ее, Женевьеву охватил трепет; она горела и дрожала от предвкушения. Но он вскоре отстранился, продолжая усмехаться.
— Какая жалость, что меня клонит в сон! — Тристан потянулся за своей рубашкой. — Но не отчаивайтесь — я позабочусь о том, чтобы вы не страдали от одиночества.
Женевьева натянула на себя одеяло и с настороженным удивлением уставилась на него. Он сказал, что хочет спать, но почему-то одевался. Слава Богу! И все-таки она не понимала, почему Тристан уходит.
— Вы… оставляете меня одну? — наконец спросила она.
— Я же говорю — мне надо выспаться. И запомните, леди: впредь я никогда не повернусь к вам спиной.
Подхватив сапоги, он двинулся к двери, но Женевьева окликнула его:
— Вы оставите меня здесь, в моей спальне? Одну?
Тристан улыбнулся:
— Да, вы будете одна, за исключением тех случаев, когда я пожелаю разделить с вами ложе. Конечно, вы останетесь здесь, разумеется, если я не пожелаю наказать