Великолепный Джим ди Гриз — знаменитый межзвездный преступник — получил за свою изобретательность и решительность меткое прозвище «Крыса из нержавеющей стали». Рожденный богатой творческой фантазией Гарри Гаррисона, отчаянный и симпатичный герой из далекого будущего приобрел необыкновенную любовь и популярность поклонников фантастики во всем мире, щедро поделившись славой со своим создателем.
Авторы: Гаррисон Гарри
Джон, по-твоему, кто? Я не о нашем приятеле, а о том, из легенды… И кто – тот парнишка?
– Ну, это не так уж сложно вычислить. Парнишка – тот, для кого предназначен фильм. Зритель. Поскольку на этот раз вас в Вериторию не приглашали, можно предположить, что этот юноша – я.
– Ты прав. Итак, ты – герой мифа, что-то ищешь в пруду, и тебе надо хорошенько потрудиться с ведерком, чтобы добиться своего. Теперь мы приближаемся к Железному Джону, волосатому чудищу, живущему на дне водоема. По-твоему, это живой человек?
– Конечно, нет. Мужик на дне пруда – это символ. Элемент мифа. Воплощение мужества, брутальной натуры. Первобытный самец, который прячется в каждом из нас под тонким лоском цивилизованности.
– Отлично, Джим, – сказал он, понизив голос. – Идея фильма ясна: когда мужчина – не мальчик, а взрослый мужчина – заглядывает в недра своей души, погружается в них достаточно долго и упорно, он обнаруживает там грубого волосатого мужика.
Флойд оторвался от инструмента, у него отвисла челюсть.
– Не иначе вы, ребята, шизеете в свое удовольствие, а про меня забыли.
– Мы не шизеем, – ответил Стинго, – а пьем из источника древней мудрости.
– Ты поверил в этот миф? – спросил я его.
Он пожал плечами.
– И да и нет. Половое созревание – трудный процесс, ритуалы взросления подготавливают мальчиков, дают им уверенность в себе, которой так недостает на пороге новой жизни. С этим я согласен, но только с этим. Я говорю твердое «нет» мифу, выдающему себя за реальность. Что мы видим? Железного Джона – живого, здорового, залезшего на самый верх. И расколотое общество, лишенное женщин. Даже не подозревающее об их существовании. Нехорошо. Я бы даже сказал, паршиво.
Мне стало не по себе.
– Не во всем с тобой согласен. Честно говоря, кино мне понравилось. Я ведь не из легковерных простаков, и все-таки меня проняло.
– И должно было пронять, ведь мифы воздействуют на самые тонкие материи – психику и эго. Сдается мне, Джим, детство у тебя было не из счастливых…
– Счастливое детство! – Я рассмеялся. – Попробуй расти счастливым на свинобразьей ферме в общении с буколическими селянами, которые по части умственного развития ненамного выше своей скотины.
– В том числе твои родители?
Я чуть не взорвался, но сообразил, куда он клонит, и прикусил язык. Флойд вытряс из инструмента слюну и нарушил паузу:
– Жалко песика.
– Это ненастоящий пес, – повторил Стинго, отворачиваясь от меня. – Как и все остальное. Символический. Собака – твое тело, то, чем ты распоряжаешься: «сидеть!», «лежать!».
Флойд обалдело потряс головой.
– Слишком глубоко для моего куцего умишка. Как тот пруд. Нельзя ли ненадолго перейти от теории к практике? Что еще у нас на повестке дня?
– Разыскать Хеймскура, поинтересоваться у него насчет находки. – Я с удовольствием переключился на более злободневную тему. – Предложения?
– Пустота в башке, – сказал Флойд. – К сожалению. Проклятый бодун, когда ж ты кончишься?!
– Хорошо, что хоть один из нас не надрался. – В голосе Стинго вдруг появилась нехарактерная нотка раздражения. По личным причинам я слегка обрадовался – все-таки живой человек, а не мешок с подарками. Вся эта мифология основательно вывела меня из равновесия. Ладно, забудем – сейчас не до этого.
– У нас два пути. Можно ронять намеки и выуживать информацию. А можно взять и выложить напрямик про находку. Лично я – за второй вариант, поскольку времени у нас с гулькин нос. – Десять дней до мрачного финала, мысленно договорил я. – Давайте начнем с Золотистого, нашего мажордома. Похоже, он тут каждую собаку знает.
– Поручи это мне, хорошо? – Стинго встал и потянулся. – Поговорю с ним по душам и как бы невзначай переведу разговор на науку и ученых. И на Хеймскура. Скоро вернусь.
Флойд мерил комнату шагами, наигрывая марш. Когда за Стинго затворилась дверь, он сказал:
– Ты вроде и впрямь принял близко к сердцу эту лабуду насчет Железного Джона.
– Да. А почему, не понимаю. Вот беда.
– Женщины. У меня шесть сестер и две тетки, я среди них вырос. А братьев нет. Никогда не думаю о женщинах. Только о какой-нибудь одной – в конкретной ситуации.
Не дожидаясь, когда он пустится в жлобские описания какой-нибудь «конкретной ситуации», я извинился и сбежал на улицу. Размявшись до пота, возвратился, сделал несколько отжиманий и приседаний и забрался под душ. Когда вернулся в комнату, Стинго был уже там. Я вопросительно поднял бровь, а он потряс над головой
