Станция мёртвых сердец

гуляющей парочки. Обмен любезностями повторился. Артур заметил, что и в этот раз дама смотрит на него с откровенным презрением. Впрочем, любопытство во взгляде её кавалера было ещё более неприятным.
Процедура повторилась ещё трижды, и с каждым разом до Артура всё яснее доходило: что бы ни задумал Дуглас, его мучения не ограничатся только постелью. Он оказался откровенно продемонстрирован всему местному свету как молодой любовник состоятельного дельца, и свет этот как назло, а скорее по воле самого Дугласа — состоял сплошь из людей его собственного круга.
Артур стиснул зубы и молчал, с нетерпением дожидаясь окончания этой пытки — и порядком успев позабыть, что рабочий день для него только начинается. Когда уже стемнело, и небо окрасили гроздья салюта, Дуглас, наконец, смилостивился над ним и позволил подняться в спальню. Сам Ретт остался внизу, чтобы закончить разговор с кем-то из заинтересовавших его гостей.
Оказавшись в спальне, Артур на миг решил, что он оглох — настолько тихо было кругом. Затем за окном прозвучал негромкий хлопок, и небо осветил очередной букет фейерверка.
Артур подошёл к стеклянным дверям и, отодвинув в стороны тюль, вышел на просторный балкон. Отсюда почти не было слышно празднества, зато хорошо было видно небо, освещённое разноцветными сполохами. В воздухе пахло сиренью и ещё чем-то невесомым. Он стоял так достаточно долго, ощущая, как пронизывают его тело потоки тёплого ветра, напоённого запахами цветов, и не сразу заметил, как на плечи ему легли тёплые руки, а мочку уха обожгло горячее дыхание. Откуда-то снизу доносились едва слышные переливы скрипки — Артур узнал Анданте фа Мажор Генделя, которую разучивал когда-то по воле отца. Это прошлое своим дыханием странно проникало в бессмысленную и пустую реальность, где он был всего лишь мальчишкой, обременённым чужими долгами и чужой болезнью, но не имеющим ничего своего.
Артуру казалось, что он попал в другой мир, где нет ни одиночества, ни мыслей о безысходности. И в этот миг оказавшиеся на его плечах руки настолько органично и естественно дополнили эту фантастическую реальность, что он захотел поверить, хотя бы ненадолго, что они принадлежат кому-то близкому, кому-то, кто нужен ему — и кому нужен он сам.
— Тебе здесь нравится? — прошептал Дуглас у самого его уха.
Только услышав его голос, Артур на миг вырвался из сновидения, из всполохов прошлого, озаривших привычную серость.
Дуглас мгновенно почувствовал перемену. Он и сам был зачарован видом стройной фигурки, стоявшей на балконе и открывавшей лицо навстречу осветившим небо разноцветным брызгам. Он увидел Артура ещё снизу и понял, что больше ждать не может. Этот ломкий стебель тростника должен был принадлежать ему. Сейчас. Это было не физическое желание. Он даже не испытывал потребности прикасаться к своему неожиданному приобретению. Ретт просто знал: Артур должен принадлежат ему. Он был частью его. Той огромной частью, которую Дуглас потерял уже давно, без которой привык жить и которую теперь обрёл вновь.
Ретт не знал, в чём выражается это единство. Артур был частью ночного волшебства, призраком прошлого, навсегда уходящей роскоши давно обедневших родов. Но Артур был его плоть от плоти, будто вырванный кусок сердца, и теперь, когда Ретт нашёл его, привычное чувство потери стало острым как никогда. Теперь он уже не мог его отпустить.
Артур нахмурился и чуть повернул голову, желая проверить, не издевается ли Дуглас. Ретт на мгновение залюбовался надломленным изгибом тонкой шеи. Между двух хрупких косточек трепетало дыхание, и призрак его едва заметно касался теперь щеки Ретта.
Эту же секунду Артур молчал, а потом вдруг понял — здесь, наверху, в окружении горячих рук, ему и в самом деле нравится. Пожалуй, куда лучше ему было бы, если бы он не чувствовал себя обязанным этому человеку, не должен был отдаться ему здесь и сейчас, а мог бы просто понежиться в его тепле и, стоя рядом с ним, насладиться этим незнакомым ароматом чужой ночи; но ему было хорошо даже так, и он абсолютно точно не хотел бы видеть рядом никого, кроме малознакомого, но давно уже тенью проплывавшего над его жизнью Ретта Дугласа.
— Да, — прошептал он, но раньше, чем закончилось это короткое слово, губы Дугласа накрыли его собственные. Эти губы были горячими и чуть шероховатыми, но почему-то в них хотелось утонуть, сливаясь с исходившим от Ретта жаром целиком, растворяясь в нём и плавясь, как плавится в наковальне обломок серебра, чтобы обрести новую жизнь. Артур приоткрыл рот навстречу Дугласу и потянулся к нему всем своим существом в поисках этого странного единения, которое пока лишь прошлось щекоткой по его коже.
Не разрывая поцелуя, Артур развернулся и опустил