Станция мёртвых сердец

можно было сидя смотреть на город. Поставил чайник, достал из шкафа плед и укутался в него. В номере, несмотря на тесноту, было на удивление пусто, и Артур понимал, что дело не в отсутствии вещей — он просто отвык быть один.
Налив в чашку чай, он поставил её на столик рядом с креслом и забрался в него с ногами. Он собирался попить чаю и позвонить в офис, чтобы предупредить, что сегодня не появится — сил не было совсем, и к тому же голова подозрительно кружилась, будто начинался жар.
Артур всё ещё собирался пить чай, когда открыл глаза и понял, что за окном давно уже рассвело. Тусклый свет далёкого солнца с трудом пробивался сквозь плотную перину зимнего неба. На часах была половина двенадцатого, и в дверь стучали — должно быть, не в первый раз.
Артур встал, пригладил волосы и подошёл к двери. Внутри что-то щёлкнуло и в голове всплыла их вторая встреча с Дугласом. Номер тогда был куда меньше, а стук в дверь ещё не сулил ничего плохого.
Артур замер, внезапно осознав, что если откроет, то возможно ни чай, ни одежда уже не будут его волновать. Потом одёрнул себя, решив, что если Ретт захочет — просто выломает дверь.
Артур повернул ключ в замке, затем ручку и выглянул в коридор.
Ретта не было. На пороге стоял только носильщик с его собственным чемоданом в руках.
— Разрешите? — носильщик указал на вход и Артур чуть отошёл в сторону, пропуская его внутрь.
Тот опустил чемодан на пол, отряхнул руки и развернулся к Артуру.
Артур молча протянул ему банкноту, и носильщик исчез за дверью.
Артур закрыл дверь и в недоумении посмотрел на чемодан. К боковой стенке был приклеен конверт. Артур взял его в руки, разорвал и достал сложенный вдвое листок.
Развернул.
На листке была всего одна фраза написанная убористым, но неожиданно аккуратным — в офисе Ретт никогда не писал так — почерком:
«Я тоже тебя люблю».
Сердце будто бы пронзила стальная игла, словно оборвалась последняя нить, удерживавшая его на весу. Артур сполз по стене и уронил лицо на руки.

Несколько дней Артур не выходил из дома. Позвонил на работу и узнал, что он на больничном. Предусмотрительность Ретта откликнулась в сердце новым приступом усталости. Почему забота Дугласа так утомляла — Артур не знал.
Он не знал вообще ничего. Сердцу было мучительно больно, что-то внутри тянуло и дёргало, и всё время хотелось ощутить на теле прикосновения горячих знакомых рук.
В первый же день он провёл в душе почти два часа, пытаясь согреться, но вода скользила по коже, а внутри оставался всё тот же холод.
Потом руки долго тянулись к мобильному, и Артур с трудом ловил ползущие к аппарату пальцы. Он сам не знал чего хотел от несчастного телефона, но от того, что Ретт не звонил, кололо в груди ещё сильнее. От обиды хотелось свернуться клубочком и плакать, хоть он и понимал головой, что не Ретт ушёл от него, и не Ретт теперь должен звонить.
От того, что его так и не пришли искать, тоже было обидно. Он сам не знал на что рассчитывал, оставляя письмо. Забыл, едва закончил его писать. Второй раз он уже не решился бы вывести эти строчки.
Уже на следующий день, пытаясь сосредоточиться на какой-то дурной комедии, которую он поставил, чтобы улучшить настроение, Артур бесконечно ловил себя на мысли, что ему чего-то не хватает, будто его лишили руки.
Ретт не любил комедий. Как и его отец когда-то. От того, что на экране шёл бестолковый ситком, Артур получал злое и усталое удовлетворение — впервые в жизни он отдыхал так, как хотел. Или так, как он всегда думал, что хотел отдыхать.
Уже потом, когда тупой закадровый смех начал вызывать совсем другую злость, Артур понял, чего ему не хватает — лица Ретта на маленьком экранчике мобильного. Он бы повесил фотографию этого лица вместо огромного экрана на стене — от края до края — и смотрел бы на него в тишине минута за минутой, час за часом, слушая эту тишину. А лучше — анданте фа мажор Генделя. Эта мелодия вспомнилась ему внезапно, хотя он редко вспоминал ту, их самую первую — несостоявшуюся ночь. Слишком много их было, этих ночей, от каждой из которых кровь то стыла в жилах, то неслась по венам стремительным потоком.
Он бы сидел и разглядывал каждую чёрточку — прямой нос, черные как обсидиан глаза, мягкие пряди чуть сухих волос и шрам, о котором Дуглас так не любил говорить.
Артур представил эти волосы совсем рядом, как он вплетает в них пальцы и проводит подушечками по затылку Дугласа — и застонал. На глаза наворачивались слезы, а рука сама сжалась в кулак.
Чёртова комедия не помогала — всё равно было слишком больно.
Выключив телевизор, он повернулся на бок