Станция мёртвых сердец

автоматные очереди.
Краем глаза Ретт заметил, как из проёма двери показались ещё двое, но толком уже не смотрел.
Ретт бросился вперёд, прикрывая собой упавшую на землю худую фигуру.
За полгода тело Артура изменилось — он видел это даже сквозь синяки, стало крепче и налилось бугорками мускулов, которые незнакомо выпирали под пальцами, когда Ретт тащил его прочь.
Он не заметил, как автоматы затихли, потому что кровь всё так же стучала в висках, пока руки сжимали это тело — теплое, живое, родное — несмотря ни на что. И он был уверен, что руки Артура так же сжимают его в ответ, щекочут шею и перебирают волосы, когда сквозь гул крови в ушах услышал тихое:
— Ретт… отпусти…
Ретт вздрогнул, выплывая из адреналинового марева и вгляделся в смотрящие на него серые глаза. Зрачки Артура тоже уже потухли, и теперь в них было что-то страшное и чужое.
— Пожалуйста, Ретт, не могу…
— Что? — переспросил Ретт как в бреду.
— Не могу, мне больно, ты… Ты убьёшь меня теперь. Так убей сразу. Или я сам.
Ретт силой встряхнул его так, что клацнули зубы.
— Уймись!
— О, да, миссис Уотсон… — Артур почему-то хрипло расхохотался.
Ретт секунду смотрел на него в недоумении, а затем несильно ударил ладонью по щеке, боясь навредить ещё больше. Только теперь он разглядел рваный порез, тянувшийся от виска к губе, а затем резко сворачивавший к подбородку.
Резко прижал Артур к себе ещё сильней и огляделся, в поисках знакомых лиц.
— Юдзо! — рявкнул он, завидев телохранителя, скручивавшего руки одному из выживших. Японец разогнулся и поспешил к нему, — организуй машину. Нам надо в больницу, срочно. Я не могу вести.
Юдзо кивнул и исчез, а Ретт снова посмотрел на Артура.
— Всё будет хорошо, малыш. Я всё исправлю.
Артур смотрел на него непонимающим, чужим взглядом.
— Ты выстрелил.
— Выстрелил, — руки Дугласа дрогнули, но хватки он не ослабил.
— Так почему не в меня?
— Я в тебя верил. Всегда. Я знал, что ты не подведёшь.
— Врёшь, — Артур снова тихонько рассмеялся, — ты всегда думал, что я шлюха. А теперь я и есть шлюха, Ретт. Всё, лови.
На секунду Ретту снова захотелось ударить его, только теперь уже со всей силы, но он лишь плотнее прижал Артура к себе.
— Ты самый лучший. Самый чистый, Артур. Только мой.
— Поэтому я… — Артур задрожал, — поэтому они снова меня… все они…
Ретт хотел что-то сказать, но слов не было, и он только поцеловал перепачканный кровью висок. А через секунду рядом затормозил аэромобиль, спасая его от объяснений. Юдзо открыл дверцу, и Ретт втащил туда Артура и забрался следом сам. Он всё так же сжимал его и внутри, опасаясь, что тот вот-вот исчезнет.
Аэромобиль поднялся в воздух, и Юдзо прокашлялся, привлекая к себе внимание.
— Может успокоительное, сэр? — он открыл бардачок, и Дуглас увидел шприц в прозрачной упаковке. Посмотрел на Артура. Тот затих, будто спал с открытыми глазами.
— Нет, — сказал он тихо, — нет. Разве что мне.

Когда Ретт вошёл, Артур лежал на подушках, глядя в потолок. Чисто вымытые волосы едва заметно распушились и разметались по подушке. На левой скуле виднелся едва заметный сейчас кровоподтёк. Правую щёку пересекала тёмно красная полоска шрама. Плечи скрывала белая больничная рубашка. Запястья аккуратно лежали поверх разглаженного одеяла. Из-под тонкой ткани тоже виднелись кровоподтеки.
Ретт на секунду замер, разглядывая лежащего перед ним юношу — если Артура ещё можно было назвать юношей. Что-то детское и неуловимо симпатичное ушло из его лица. Скулы будто бы заострились, а взгляд стал пустым.
В медицинском центре Эштона Бейли Артур находился три дня. Все три дня он почти не разговаривал. Только когда речь зашла о Люсии Эссекс, он резко, разом пришёл в себя и стал вести себя адекватно — даже слишком. Ровно и взвешенно, будто автомат, просмотрел предложенные документы и подписал их, не говоря ни слова, и попросил никого к нему не пускать. Только оставшись в одиночестве, снова впал в этот странный анабиоз. Он почти не двигался, не пытался читать или смотреть телевизор, только если хорошенько приглядеться — можно было увидеть, как медленно сжимаются и разжимаются пальцы, комкая пододеяльник.
Ретт присматривался. Всматривался до боли в глазах всё время, пока не мог быть рядом, пока передавал все срочные дела Мартину и выяснял у врачей, что делать дальше. Каждую свободную минуту он смотрел, не изменилось ли что-то в красивом, но таком безучастном сейчас лице, и не мог не признаться себе, что даже теперь безумно рад просто