Станция мёртвых сердец

тошно, Ретт?
Ретт хотел что-то ответить, но не смог. Ладонь на рукояти ножа вспотела.
Он осторожно положил нож на стол, снова присел перед стулом и, легко коснувшись губ Артура своими, отстранился.
— Я тебя люблю. Это никак не изменить. Что бы с тобой не случилось — это никуда не денется.
Артур зажмурился и прерывисто вздохнул.
— Я боялся… Боялся, что тебе будет тошно… Как тогда.
— Я не знаю, — честно сказал Ретт. — От мыслей, что тебя касался кто-то другой — да. Но без тебя я не могу. Значит, мне придётся привыкнуть. А ты… Ты всё равно прекрасен. Я вижу это уже не глазами и, наверное, даже не руками. Даже закрывая глаза, я чувствую тебя. Даже если ты просто рядом и тебя нельзя коснуться — мне уже чуточку легче. И это не изменить ни тем выродкам, ни Гарднеру, никому.
Ретт поймал ладонь Артура и сжал.
— Я пойду готовить? — спросил он.
Артур тихонько повёл плечом.
— Я помогу.
— Уверен?
Ничего не ответив, Артур встал и взялся за нож.

Праздник вышел тихим, но уютным. Соорудив стол из тех блюд, рецепты которых им кое-как удалось вспомнить, оба обнаружили, что именно за стол садиться не хотят.
Артур колебался, не решаясь сказать это Ретту, но Ретт, заметив заминку, сам утащил его на диван. Переставил кое-что на сервировочный столик и, подкатив к дивану, оставил стоять, а сам уселся рядом и обнял Артура за плечо. Дотянулся до пульта и включил телевизор.
— «Милашка Хани»! Стой, Ретт, не переключай.
— И не думал, — Ретт отложил пульт. — Терпеть не могу этот мультфильм.
— Я знаю. Ну потерпи два часа.
— Терплю, — Ретт устроил голову у него на плече и закрыл глаза, а через пару минут задремал.
Проснулся он от чувствительного тычка в области рёбер.
— А что это за канал?
— Тебе не всё равно?
— Реклама старая.
— Это запись, — нехотя признался Ретт.
— Ты же терпеть не можешь…
— Слушай, просто смотри, а?
Не выпуская из рук вилку, Артур повернулся и осторожно чмокнул его в нос.
— Спасибо.
— Не за что. Всего два часа.
— Спасибо, что запомнил, дурак.
Ретт не ответил, только уткнулся носом ему в плечо и сделал вид, что снова уснул. Он так и проспал всю новогоднюю ночь, хотя Артур вертелся как бешеный. И хотя всё, что нашлось у Ретта на флешке, он видел уже десятки раз, никакие мысли в голову не лезли — вообще никакие.

Артур стоял неподвижно и смотрел на мониторы, изображавшие троих выживших во время штурма. Лицо его казалось спокойным, как хрустальная поверхность озера, и только Ретт видел, что на шее трепещет маленькая жилка и поминутно сжимаются в кулаки руки.
Он опустил было собственные ладони на плечи Артуру, но тот резко вывернулся и снова замер.
Ретт отошел на шаг назад.
— Решай.
Артур бросил косой взгляд на Танаку, стоявшего поодаль, и Ретт тоже посмотрел на него.
— Выйди пожалуйста, — сказал он, и Танака, кивнув, исчез за дверью. — Так лучше?
Артур повёл плечами.
— Я не видел лиц. Да и тел… и… — Артур явно стал задыхаться, но когда Ретт снова попытался приблизиться, отодвинулся и задышал часто-часто, успокаивая дыхание. — Я не знаю, — закончил он наконец. — Их допросили?
— Да. Хочешь посмотреть запись?
Артур замешкался.
— Там есть про…
Ретт промолчал.
— Нет. Не хочу.
— С заказчиком они дела не имели. За всё платил посредник. Но… Танака говорит, это тот же человек, что и два года назад. Помнишь…
— Помню. Тот, кто хотел убить тебя. Но я не понимаю, зачем…
— Я пока тоже. Ясно только то, что ты уже говорил.
— Кто-то хотел задеть тебя.
— Прости. Я не должен был допустить эту путаницу с охраной.
Артур опустил голову и грустно усмехнулся.
— Ты и не хотел. Это я дурак.
Ретт всё-таки подошёл и обнял его со спины.
— Ты больше никуда не отпустишь меня? — спросил Артур, и в его интонациях Ретту почудилось что-то незнакомое, какая-то усталая обречённость.
— Я бы и так не отпустил.
Артур чуть повернулся к нему.
— Я могу?…
— Для этого ты здесь.
Артур кивнул и протянул руку. С момента похищения Ретт не позволял ему носить пистолет, да и к острым предметам подпускал с неохотой.
Артур взял пистолет и проверил патроны, а затем направился к двери.
— Артур… — окликнул его Ретт.
Тот остановился, но не обернулся.
— Я сам.

В камере царил сумрак. Воль стен горели две лампы дневного света,