Станция мёртвых сердец

успел познакомиться с десятком других его лиц, и то, первое впечатление, теперь казалось плоским, а жажда обладать — смешной. Артуром нельзя было обладать, потому что шаг за шагом вся его жизнь превратилась в Артура. Он никогда не ждал шести часов, чтобы закрыть кабинет и вернуться домой, он любил свою работу больше, чем что-либо в мире — но в те месяцы, когда Артур ждал его, Ретт в самом деле не мог дождаться окончания рабочего дня. Он всё время хотел к своему мальчику. Хотел коснуться его, ощутить, что тот в самом деле существует. Он хотел просыпаться рядом с ним, делать для него кофе и смотреть, как, кутаясь в пижаму, сонный Артур бредёт к душу. Как выбирается оттуда подтянутый и бодрый в одном полотенце. Как подбирает галстук и запонки, как выходит из подъезда и как садится в машину.
Он хотел касаться его по дороге домой — сжимать ладонь, лежащую на подлокотнике — и ещё больше видеть его дома, когда Артур, усталый, опускался на диван. Обнимать его, смотреть вместе с ним бесконечную белиберду, которая забавляла Артура на экране и просто вдыхать его запах, пьянящий и сладкий.
И всё же снова возвращаться в прошедшую осень он не хотел. Не хотел бесконечных упрёков и мести, бессмысленной и болезненной, направленной в самое сердце. Не хотел бесконечных уговоров и новых ссор. Не хотел видеть лицо — холодное и чужое.
Где Артур — он знал. Тот и не пытался прятаться, зная, видимо, что исчезновение разозлит Дугласа ещё больше. Артур жил странной жизнью, непонятной самому Ретту: он почти не бывал на работе и ни с кем не виделся. Поначалу Ретт решил было, что тот снова впадает в состояние, в котором прожил год после смерти отца. Он беспокоился и как-то раз решил проследить за Артуром самостоятельно, без камер и докладов охраны — тот почти полдня просидел в парке на берегу пруда, бросая кусочки хлеба голубям. И хотя он не делал ничего, это всё же не было похоже на его обычные трансы, ставшие частыми после похищения. Артур не выглядел счастливым. Он не походил на того мальчика, к которому привык Ретт. Он выглядел взрослым и серьёзным, и всё же… он был спокоен.
В какой-то момент Артур поднял глаза от песчаной дорожки и встретился взглядом с Реттом. Дуглас стоял в тени и был почти уверен, что Артур не видит его.
Этот взгляд ударил Ретта сильнее, чем могла бы ударить ненависть или ревность, потому что в нём был покой. Ретт выдержал его до конца, так и не поняв, видит ли Артур его или просто смотрит во тьму, а когда тот опустил глаза, молча развернулся и пошёл к машине. Артур не принадлежал ему. Это осознание вдруг врезалось в сердце раскалённым клинком, отрезая то, что было от того, что ждёт впереди. Он почувствовал, что нет больше права подсматривать за этим чужим мужчиной, некогда бывшим его мальчиком. Не принесёт это пользы ни ему, ни тому, кого он всё ещё любил.
До самого сентября боль не покидала его, а осенью стала ещё сильнее. Жизнь шла своим чередом, но всё происходившее в ней внезапно потеряло смысл. Он уже не знал, хочет ли в самом деле расширять компанию.
«Ради чего?» — спросил Артур когда-то. Тогда Ретт не захотел отвечать. Теперь он понимал почему — он и сам знал, что в том, что он делает — смысла нет. Миллиарды отличаются от миллионов только дозой снобизма, засевшей в головах у тех, кто тебя окружает.
Новых проектов он почти не начинал, сосредоточившись на том, что уже есть.
В начале осени Жози предложила ему выкупить её долю акций, так как дохода за это время фирма так и не принесла.
Ретт отметил это бутылкой шампанского, распитого на квартире у Мартина. Чем больше он пил, тем больше ему казалось, что Карлос ожидает от него чего-то — но ничего так и не произошло. То, какую роль сыграла в его жизни одна единственная неудачная ночь, проведённая с ни в чём, в общем-то, неповинным испанцем, навсегда врезалось в память и выстроило между ними непреодолимый барьер. Они продолжали общаться, Ретту нравилось общество молодого и амбициозного директора. Тот давал дельные советы, быстро соображая, и хорошо ориентировался как в бизнесе, так и в жизни, но большего Ретт не хотел.
В октябре Танака передал в собственность Дугласа свою часть компании, причём сделал это с явным облегчением. Просить о подобном Артура Ретт не хотел — он вообще не хотел с ним говорить. Не было обиды или злости, только чёткое понимание того, что стоит коснуться этого шрама, он снова начнёт кровоточить.
Ретт не заглядывал в телефон и изо всех сил старался не ждать звонка, хоть на краю сознания всё ещё свербила надежда, что однажды, когда он вернётся домой, Артур будет ждать его там, как раньше. Ему ни на миг не стало жалко тех денег и производств, которые теперь принадлежали Эссексу — напротив, мысль о том, что у Артура есть что-то его, согревала Дугласа все осенние месяцы.