Станция мёртвых сердец

стоило. Оно озарило его лицо лишь на секунду, а затем щёку Артура обожгла боль. Боль ощущалась особенно сильно у самой губы, и Артур чуть высунул язык, чтобы проверить, не идёт ли кровь. Кровь шла. И от этого его собственная ярость стала ещё сильнее.
Ударить в ответ? Артур прекрасно понимал, что едва ли сможет причинить вред мужчине в два раза тяжелее его.
Поэтому он просто улыбнулся и продолжил:
— Вы платите меньше, мистер Дуглас. Думаете, стоит поразмыслить?
Кулак Дугласа сжался, а в глазах мелькнуло пламя.
У Артура появилось странное чувство, как будто он стоит на рельсах и на него несётся стотонный экспресс. Или — как будто он сам несётся вниз, к неумолимо приближающемуся асфальту далеко внизу.
Он был уверен, что удар, который приближался с неминуемой быстротой, отправит его в темноту нокаута — но удара не произошло.
Вместо этого двери лифта открылись, и в появившемся проёме показался Кёниг.
Появление Дитера подействовало на Артура как ведро холодной воды после тренировки.
Артур машинально натянул на лицо улыбку, а сердце стучало о рёбра так, что он не слышал собственного голоса. Ощущение полёта длилось всего миг — и закончилось слишком внезапно. Теперь Артуру требовалось время, чтобы смириться с мыслью — асфальта не будет. Жизнь, работа, Кёниг — всё идёт дальше. Своим чередом. Это было разочарование, равноценное смерти.
— Мистер Кёниг, вы нашли посла? — спросил Артур, когда понял, что тишина длится слишком долго, а Дуглас, как и он сам, не в состоянии что-либо говорить.
Кёниг вошёл в лифт и нажал какую-то кнопку, а затем повернулся к нему.
— Пока нет, говорят, он уже отбыл, очень жаль.
— Да, жаль, — сказал Артур и бросил короткий взгляд на Ретта, на свой неминуемо несущийся навстречу экспресс, — всегда жаль, когда кто-то ведёт себя не так, как ты хочешь, — закончил Артур и отвернулся.
Их пикировка с Дугласом не стихала весь остаток дня. То она выливалась в откровенные ссоры, то стихала и становилась молчаливой, но это чувство неизбежности больше не возвращалось.
Только раз Дугласу удалось пробить его оборону — когда Ретт решил завязать беседу с Клаусом Бёлером.
Бёлера Артур видел раньше на приёмах у отца. Сам Клаус, правда, не подавал вида, что помнит юного герцога, и всё же это было хоть сколько-то знакомое лицо в круговороте фальшивых масок. К тому же Бёлер не смотрел на него с вожделением. Артур всегда был уверен, что Бёлер перестал интересоваться такими вещами после войны — по крайней мере, его ни разу не видели ни в сопровождении девушек, ни в сопровождении мужчин. Кажется, эта догадка подтверждалась.
Бёлер улыбался тепло и легко, так что Артуру искренне захотелось пожать ему руку и хотя бы чуточку намекнуть о том, что они знакомы.
Однако стоило юноше протянуть ладонь для рукопожатия и произнести своё имя, как его запястье стиснули уверенные руки Дугласа.
— Это просто мой новый мальчик, — бросил Дуглас, и улыбка Бёлера стала такой же снисходительной, как и у других, а руки Артура обмякли сами собой.
Он не выдержал и первый раз за вечер отвёл взгляд. Этот человек был таким же как он. Он знал его отца, и если бы отец был жив… Если бы…
Артур закусил губу и заставил себя сосредоточиться.
Если бы отец был жив, то он бы и не оказался здесь.
Артур молча встал за спинкой дивана, на котором устроился Дуглас, и простоял так всё время разговора с Бёлером, стараясь не привлекать к себе внимания ни собеседников, ни зрителей из зала.
Он устал, и ему не хотелось уже ничего. Сознание привычно фиксировало какие-то детали разговора, не имевшие особого значения, а все мысли крутились вокруг этого странного момента, когда он думал, что ему пришёл конец. Он не запомнил страха. Ему не показалось странным то, с какой силой вспыхнул Ретт от одного лишь того, что он с кем-то заговорил. Он сам был испуган, измотан и унижен так, что хотел только одного — вот этого самого полёта и темноты. Это чувство пересилило даже обиду. Даже злость пришла лишь потом, когда Артуру стало ясно, что удара не будет.
Эти мысли не оставляли Артура и позднее, когда они с Реттом уже двигались к космопорту, а Дуглас не пытался прорваться сквозь эту тяжёлую пелену размышлений. Он был занят какими-то собственными, судя по всему ещё более безрадостными, мыслями.
Только на борту Ретт попытался заговорить, но говорить с ним Артур не мог. Он не мог говорить вообще ни с кем. С новой силой накатило осознание своего положения во всей его безысходности. Артур отчётливо ощущал, что ломает свою жизнь в крошки, что потом, когда закончатся эти несчастные три года, его не ждёт ничего, кроме презрения. Для всех, даже для таких как Бёлер, он будет бывшей шлюхой