Старшая правнучка

страшная, все больные, несчастная Ева разрывалась на работе, ведь четыре рта прокормить надо. Наконец надумала и поехала туда – а было это, когда вы, Зофья и Матеуш, обыскались меня и уж решили, что, должно быть, утопилась я, и в самом деле чуть руки на себя не наложила, зачем жить, когда всех близких в войну потеряла? Приехала я к ним, а тут Ева родами умерла. Ребеночек здоровенький родился, мальчик. Забрала я его. Наш, не наш, а там все одно не выживет. Кто бы им занялся? Мать Евина только слезы лить умела, бабка вся ревматизмом скрюченная, отец инвалид, а дед, слава Богу, вскорости помер. Не могла я на таких ни в чем не повинное дитя оставить.
Тяжко вздохнув, Ядвига огляделась и схватила со стола рюмку со смородиновкой. Ужас обуял присутствующих: Ядвига никогда в жизни и капли спиртного в рот не брала.
– Дитя уже крещеное было, Юреком назвали, так мать пожелала. Отдала я его Флорианихе, та только что родила, двоих стала выкармливать. Баба здоровая, выкормила. А когда я вернулась, помните? – вы все меня не узнали.
Зофья с Марьяном, ни слова не говоря, одновременно кивнули. И все остальные молчали, потрясенные, а из Ядвиги, как лава из вулкана, изливалась долго скрываемая тайна:
– Мальчонка рос, я глядела, боясь еще поверить, и никому из вас не говорила Но вот недавно… Он ведь уже большой, сидит, зубки режутся. Велела я его сфотографировать и старые свои фотографии разыскала И теперь не сомневаюсь – ксендз правду сказал. Вылитый мой Юрек, не отличишь, кто есть кто. Мой это внук, кровиночка моя, от троих моих сыновей он один мне остался, и выбейте из головы, что я спятила! Молчала, пока не было уверенности, теперь не сомневаюсь. У меня есть внук! И мне есть ради чего жить на свете. Я его заберу в Косьмин, пусть ко мне переселяется Флорианиха со всем своим выводком, и ей хорошо, и мне помощь. На первое время еще осталось кое-что из бабкиных драгоценностей, а там дети подрастут, легче станет. А власть эта народная пусть хоть повесится, а Косьмин им не видать как своих ушей, у него законный хозяин растет! Только через мой труп отберут!
Переварив удивительные откровения Ядвиги, родичи радостно загалдели, поскольку трагическое одиночество несчастной женщины всеми переживалось глубоко. Родственные контакты с ней стали чрезвычайно затруднительны. Ядвига всегда удрученно молчала, говорить же с ней боялись, ибо что ни тема, то больное место. Ни о мужьях, ни о детях, ни о здоровье – вообще ни о чем нельзя было говорить, от Ядвиги в ее состоянии можно было ожидать самых ужасных поступков, как самоубийственных, так и опасных для тех, с кем она имела дело, начиная от поджога дома и кончая ядовитыми грибочками. Появление внука коренным образом изменило ситуацию и вызвало жаркую дискуссию.
Дорота осуждающе допытывалась, неужели тот самый ксендз не мог обвенчать любящую пару, пусть даже жених и на смертном ложе, ведь бывали же такие случаи, хоть бы епитрахилью прикрыть… Ей возражали – епитрахили у ксендза в партизанских условиях могло и не оказаться. Гортензия настойчиво вопрошала, какую же фамилию носит дитя и есть ли у него хотя бы метрика. Ей возражали – в войну столько бумаг затерялись, выправят новую, если нужно.
– Был под рукой ксендз, этого достаточно, могли сразу и обвенчаться…
– Где венчаться? В лесу? В землянке? Под мостами, которые взрывали?
– А ребенка завести время нашли!
– Так для этого двоих достаточно, ксендз не нужен…
В пылу спора совсем позабыли о малолетних Амелии и Дареке, которым не следовало бы слушать о таких вещах. Тем более что никто не осудил поведение грешной Евы, вот только надо было бы грех покрыть и ребенку законное имя оставить. Наконец Ядвиге удалось прорваться:
– Сказать не даете! Ксендз оказался человеком разумным и предусмотрительным, сам под присягой засвидетельствовал, что Юречек и Ева супругами были, что он лично их обвенчал по-партизански, и фамилия ребенка Савицкий будет, так и стоит в справке – Юречек Савицкий, сын Ежи Савицкого и Евы, урожденной Борковской. Свидетельство же о браке с другими документами при бомбежке погибло. Я внука признала. А сейчас и вы признайте.
Тут все занялись разглядыванием и сравниванием фотографий двух полугодовалых младенцев, и согласились – не отличишь. Для достоверности принесли семейные альбомы с фотографиями, где были кучи всевозможных младенцев, и оказалось – идентичными могут быть признаны лишь два вышеупомянутых мальца.
Юречек был единогласно принят семейством.
– Ну вот, а что я говорила, – каким-то странным пророческим голосом произнесла Гортензия, принимаясь собирать тарелки. – Как за столом тринадцать человек – непременно что-нибудь приключится…

Ясное