Старшая правнучка

и кое-какие предметы запомнились. Вот, например, в ее комнате стоял секретер, она за ним всегда счета проверяла и расписки писала.
– Ну и что с того, что секретер стоял у нее в комнате? Ведь она приехала в наш дом вести хозяйство, своей мебели не привозила. Да в чем дело?
– А в том, что этот секретер – просто чудо! – мечтательно произнесла Юстина – Он и теперь стоит на прежнем месте, небольшой, очень узенький, как раз прекрасно встал бы в моей спальне у тети Барбары.
– Ну так бери, какие проблемы? И в карете поместится. Только освободить его сначала надо, я смотрела – весь бумагами старыми забит.
Тут уж дочь оказалась умнее матери.
– Да нет же, я бы со всеми бумагами забрала. Мама, ты не представляешь, что за прелесть записи панны Доминики. Читаешь – и словно окунаешься в ту жизнь: о соседях и холопах, о коровах и лошадях, о том, какое необыкновенное яйцо снесла Пеструшка и как следует солить огурцы, старинные кулинарные рецепты, ну обо всем на свете!
Секретер тщательно осмотрели.
– Вот хорошо, все дверцы запираются, интересно, где ключи? – спросила Дорота.
Да вот же, все ключи от дома на одном колечке. Не потерялись, просто удивительно! Панна Доминика была настоящим чудом. Я слышала, умерла скоропостижно, а хозяйство оставила в полном порядке, все на своем месте. Знаешь, мама, у меня такое чувство, словно эта необыкновенная женщина сначала проверила, все ли ключи на кольце, а потом только легла и отдала Богу душу. Хотя, возможно, где-то в этих бумагах запечатлена ее последняя воля. Дорота вздохнула.
– Вряд ли, какая у нее могла быть последняя воля, когда бедняжка осталась на свете одна-одинешенька? Я-то ее помню лучше тебя. Почитай, всю жизнь здесь прожила, сирота, бесприданница. Не повезло ей с предками. Насколько мне известно – три поколения сплошных развратников да растратчиков, уже дед ее потерял Блендов, а отец разбазарил остатки состояния и совсем молодым в могилу себя загнал. Мать ее умерла еще раньше. А поскольку Доминика доводилась нам какой-то дальней родней, бабушка и приютила ее. Ох, что я говорю! Какая бабушка, бабка бабушки. Взяла ее еще маленькой девочкой и воспитала.
– В таком случае панна Доминика заслуживает того, чтобы и ее записи стали достоянием истории, – несколько высокопарно заявила Юстина. – Возьму их все!
– Бери, бери, никто тебе не запрещает. Раз ключики имеются, проверь, все ли ящики заперты, тогда можно будет отдельно снести в карету верх и низ, ничего не выпадет. Пожалуй, еще и стол письменный поместится, для отца прихвачу. И книжек немного.
Таким образом, кроме музея в Блендове, вещи из старинного барского дома перекочевали еще в три места: в Косьмин, к Людвику на Служевец и в квартиру Барбары на улице Мандалинского. Очарованная старинным секретерчиком, Юстина разыскала толкового столяра-краснодеревщика, который взялся отреставрировать этот ценный антик. Разумеется, перед тем как отдать столяру, Юстина выгребла из него всю макулатуру.

Образ жизни, который вела Юстина, многим мог бы показаться просто раем. Служить не было необходимости, заработков мужа и помощи тетки Барбары хватало на безбедную жизнь. Опять же благодаря тетке Барбаре был решен жилищный вопрос. Пятикомнатная квартира, официально заселенная пятью семействами, не подлежала дальнейшему уплотнению. Единственный ребенок, Павлик, никаких хлопот не доставлял, одну радость. Сестра Болеслава Амелька тоже не требовала особых забот, будучи девочкой умной, живой и совсем не капризной. В Барбариной квартире у нее была своя комната, где за ширмой нашелся уголок и для Павлика. Далее следовала комната Барбары, затем спальня Юстины и Болеслава, четвертая же, большая, была общей гостиной. В пятой тихонько и скромненько проживали две совсем дряхлые старушки, о которых, казалось, даже смерть позабыла. Марцелина, еще довоенная служанка Барбары, занимала каморку при кухне и больше ничего от жизни не требовала.
Чтобы счастье всех Барбариных жильцов было уж совсем полным, следует добавить, что проблема пропитания разрешилась очень неплохо по тем тяжелым временам. Продовольствие в основном поступало из Косьмина. Привозили то грудинку, то сальце, то кровяную колбасу, то яйца, то варенье на меду. В семье как-то не было принято упоминать о том, что некогда половина Косьмина принадлежала Юстининой матери Дороте.
Что же касается самой Юстины, то в роду она находилась на особом положении по причине не только завещания прабабки Матильды, но и благодаря отношению к жене Болеслава. Начиная со свадебного путешествия Болеслав окружил супругу прямо-таки языческим поклонением, заражая тем же всех сородичей.