Учился на мехмате, занимался спортом, никого не трогал. Строил планы и кое-чего добивался — даже грант в магистратуре ТАМ выиграл. Как раз поехать хотел, а тут — …КАК я попал СЮДА и В ЭТО?! Блин, ну я не сноб, но ТАКООООЕ ? этого не должно быть. Просто не должно быть. Но оно есть, и я весь в нем. * * * Тебе шестнадцать, ты учишься на гранте в заведении мажоров и едва сводишь концы с концами.Буллинг, постоянные драки, работа по ночам — никто не говорил, что эмигранту легко выжить, особенно когда практически остался без родителей (мать в реанимации в состоянии овоща — не в счет. Кстати, еще счет за больницу пришел и этих денег взять негде).
Авторы: Афанасьев Семён
товарищ отца, с которым этот склероз и приключился): во-первых, постоянные новые впечатления. Поскольку регулярно выпадает память, очень многое привычное из рутины обратно становится новым.
Параллель вполне проводится.
Второй момент: как и при склерозе, не страшно. Что бы я ни демонстрировал на людях, самому себе можно признаться: такая жизнь Вити Седькова — это и не жизнь вовсе. Я сейчас отлично понимаю, почему он с утра наглотался таблеток.
Трофимова можно и нужно было проигнорировать, а его мнением — подтереться.
С «соучениками» есть хороший метод выровнять отношения: просто бить в морду при каждом случае, пока не надоест одной из сторон. Кастет прилагается, вопрос целеустремлённости.
А вот разговор с японкой меня на ровном месте вышиб из колеи. Она так лаконично, скупо и честно описала глубину жопы, что где-то возникло ощущение безысходности. Это ещё при том, что она не желает зла специально этому телу. Где-то даже ответственно пытается стимулировать в нужную, как ей кажется, сторону.
Даже с живыми и здоровыми родителями у Седькова было не особенно много шансов в жизни, насколько я вижу. А уж сейчас…
У кого-то в этом мире нет денег на второй бутерброд, а кто-то походя заказывает фреш, который в ДАЙКОНЕ стоит не одну сотню. Я специально посмотрел цену в сети по пути домой.
Как-то это всё несколько неправильно. Плюс статистика: тот, кому не хватает на бутерброд, много чаще оказывается на шахтёрской планете без перспектив вернуться, чем в директорском кресле. Похоже, варианты вертикального роста больше декларируются, чем реально существуют.
Не пугают меня больше такие вот здоровяки: всё равно жизнь — говно, а терять нечего. И еды в холодильнике — ноль, только последняя котлета. И взять негде. И за коммуналку платить скоро, и многое другое.
Добросовестно разглядываю то ли анаграмму, то ли пиктограмму, на которую указали — поспорить и поругаться можно и потом, в том числе вручную.
Нет, ни малейших ассоциаций.
— Читать умею, но не иероглифы. Это китайский или японский?
— Переводчика что, нет? — вступает в разговор его сосед.
Какие-то они тут все хладнокровные и безэмоциональные. На Хамасаки похожи.
Хм.
— Я натурал, какой переводчик? Импланта нет, концентратор тоже убогий. Кто вы такие?
— ХАМАСАКИ ИНКОРПОРЕЙТЕД. — Отвечает тот, что едет на переднем сидении рядом с водителем.
— Занятно. Миру говорила старательно держаться подальше от её круга, а вы сами пришли. Причём я только из школы домой добрался, как только и успели.
У меня нет ни малейшей идеи на тему, что происходит, зато любопытства — хоть отбавляй.
— Мы ездим, ты ходишь. Где и когда ты с ней расстался?
— Вы меня только за этим из дома вытащили? Ещё и так оригинально?
— Пожалуйста, ответь на вопрос. Это может быть очень важно. Руководство передаёт извинения за неудобства, но не тяни время.
— В школе. Разговаривали в беседке между корпусами, в парке. Как договорили — подняли жопы и пошли по аллее. Метров через тридцать ей кто-то позвонил.
— Не знаешь, кто?
— Нет. Более того: специально отвлёкся на свои мысли, чтобы не слушать разговор. Она поговорила и пошла обратно в беседку, а я — дальше на выход и домой.
— Она что, общалась голосом?
— Нет. Через это приложение, когда шевелятся только губы, а звука нет. Но можно же по мимике и артикуляции что-то предположить. Было бы. Поэтому я задумался о своём.
— Сколько времени длился этот разговор?
— Объективно до десятка секунд. Но это может ни о чём не говорить: если мессенджер через школьный искусственный интеллект, там скорость обращения информации на порядок выше.
Они переглядываются. Тот, что на переднем сидении, бесшумно шевелит губами — тоже с кем-то разговаривает.
— Ты можешь на уровне интуиции попытаться предположить, кто ей звонил?
— М-м-м, нет. Миру очень сдержанная: у неё по лицу вообще не различается, она злится или радуется. По крайней мере, девяносто девять процентов времени так. А тут ещё и разговор бесшумный, так что интуиция отдыхает.
— Ни боковым зрением, ни ещё как-то — ты не зафиксировал хоть каких-то деталей?
— У меня сильная близорукость. Очки разбиты с утра, весь день ходил как крот — наощупь. Я не то что боковым зрением детали, я в лоб дальше пары метров физически не в состоянии увидеть.
— А эти очки, что на тебе?
— Домашняя пара, для квартиры. — Трогаю пальцем треснувшее стекло. — Вы же не думаете, что я в таком виде в люди хожу? Это так, дома, по бедности. Куда мы направляемся?
Тот, что едет на переднем сидении, пару секунд беззвучно совещается с невидимым абонентом, после чего отвечает:
— Хидэоми-сан,
