Старшие Арканы

вреда не будет, если она зайдет к племяннице, уйти-то ведь недолго. Она подошла к соседней двери и постучала. Высокий нервный голос произнес: «Входите».
Нэнси лежала в постели. Увидев тетку, она попыталась завести разговор, но тут же и оставила эти попытки.
Выглядела она куда хуже, чем недавно внизу. Си-бил еще от двери распознала человека, в котором сила Жизни вот-вот сдаст последние рубежи. «Нет, пожалуй, дело обстоит еще хуже, — подумала она. — Это существо предали, силу Жизни слишком быстро вытеснила Смерть, и девочка не успела с ней справиться». Ураган, угрожавший телам других, словно разрушил ее душу. Сибил быстро пересекла комнату.
— Что стряслось, дорогая? — спросила она. Нэнси не ответила, лишь слабо шевельнула рукой. Сибил присела на край постели и легонько взяла ладонь Нэнси в свои. Несколько минут они провели так в молчании; затем, едва слышно Сибил произнесла:
— Красота еще вернется. Подожди немного. Нэнси затрепетала, словно ураган бушевал у нее внутри, со стоном выдохнула: «Нет», и умолкла. Но стон по крайней мере означал жизнь; отрицание свидетельствовало о работе сознания; и Сибил обняла Нэнси за плечи. В молчании Сибил собирала все наличные силы, чтобы понять, в каком уголке этого разбитого существа еще сохранились глубинные животворные соки. Время уходило, но зато пальцы Нэнси уже чуть крепче сжали руку Сибил; плечо чуть расслабилось под ее рукой. Буря с неистовым упорством рвалась в окно, и внезапно Нэнси вздрогнула, словно только что услышала удары стихии, и незнакомым, сдавленным голосом вымолвила:
— Ты не знаешь, что это такое.
Сибил обняла ее чуть сильнее, десятками незримых нитей связывая Нэнси с жизнью. Ее безмятежная уверенность словно разрушила чары, сковавшие язык Нэнси, и девушка проговорила тем же невыносимым голосом:
— Это Генри убивает моего отца.
Дисциплинированное сознание Сибил даже не шелохнулось. Она спокойно, как о само собой разумеющемся, сообщила:
— Он вернулся со мной.
— Если бы он не вернулся, — прорвало наконец Нэнси, — если бы он умер там, если бы и я умерла, буря бы прекратилась. А теперь она не остановится. Она будет всегда. Это Генри убивает моего отца, и он не может остановить это. Я помешала ему.
На миг Сибил все же смутилась. Ей вспомнились фантазии брата о «больших людях с дубинками». Она мягко отстранила это воспоминание, чтобы не мешать более важной работе, и ответила с нежной убежденностью:
— Ты не можешь сделать вообще ничего, если тебе это не позволено, правда? А если тебе позволили помешать ему, значит, так и должно было случиться. Но теперь уже ты сама не должна останавливаться.
Метель билась в окна.
Нэнси в отчаянии крикнула:
— Да ничто не может остановить ее! Он потерял их, он ничего теперь не может!
— Что потерял? — властно спросила Сибил, и девушка, захлебываясь слезами, ответила:
— Таро! Свои магические карты! Они были у него; он размахивал ими вверх и вниз; он вызвал бурю, чтобы убить отца, а я схватила его за руки и они рассыпались, пропали, и теперь ничто и никогда не остановит ветер и снег. Они найдут отца, они завалят снегом весь мир. Слышишь, как они пляшут! Слышишь, как они поют! Этот танец Генри и держал в своей комнате.
— Я знаю о танце, — терпеливо сказала Сибил. — Нэнси, ты слышишь? Я знаю, что такое танец, и знаю танцоров. Я знаю даже то, чего не знает Генри. Как ты полагаешь, может твоя метель коснуться Шута?
Сибил сама не знала, почему произносит именно эти слова, но что-то в них было созвучно отчаянию Нэнси, что-то задевало ее сознание. В лице тоже наметились перемены; на нем проступило тусклое воспоминание о жизни. Губы непослушно шевельнулись и выговорили:
— Шут…
— Я видела золото на снегу, — продолжала Сибил. — Твой отец был огражден золотым сиянием. Неужели ты думаешь, что Таро могут пропасть, пока Шут держит их?
— Но все говорят, что он не двигается, — выдохнула Нэнси.
— А я видела его в движении, — ответила Сибил, и нерушимая безмятежность была в ее голосе. — Ни в небесах, ни на земле нет ни одной фигуры, которая могла бы ускользнуть от такого партнера. Все они его навеки.
— И снег? — сказала Нэнси.
— И я, и ты, и Генри, и твой отец, — размеренно говорила Сибил. — Нам надо только помнить свои собственные правильные движения. — Она по-прежнему не вполне понимала, на каком языке говорит; словно у апостолов на Пятидесятницу, единая истина лилась из ее уст на тех наречиях, которых она не знала, словами, которым она никогда не училась

.
Она добавила так, словно это имело какой-то сокровенный смысл:
— Твой отец вернулся со мной; может