Старшие Арканы

аппетита, по мере сил поддерживала разговор за столом. Она похвалила ужин, поговорила об урагане, который и не думал идти на убыль, отметила надежность и удобство дома и гостеприимство хозяев. Ей нравился даже ураган. На фоне разбушевавшейся стихии отчетливее становились видны и уют старого дома, и своеобразие его обитателей. Для Сибил все это были милые люди, каждый из которых обладал своими неоспоримыми достоинствами, каждый на свой лад утверждал торжество всеобщего спасения.
Вот ее брат, он хотел только покоя и поэтому обрел покой; вот Генри и Нэнси… Генри просто слегка заблуждался, если думал, что насилие приведет его в Царство Любви; скорее уж дорога туда лежит через недеяние, внимание, дисциплину. Но Сибил надеялась, что и Генри вместе с Нэнси в конце концов тоже придут к миру и покою. Вот Ральф, исполненный юной свежести и невинности; Аарон, погруженный в ученые изыскания и учтивый — даже если за этой учтивостью скрывались другие намерения, как полагала Нэнси и, скорее всего, была права, — но учтивость сама по себе достаточно хороша, чтобы радоваться ей. Стоит ли пренебрегать хорошим свойством только из-за того, что причины, обусловившие его, не так хороши? Мотивы поведения самой Сибил тоже не всегда блещут безукоризненностью; есть же разница между умением радоваться даже глупости рода человеческого и стремлением эту глупость вызывать, чтобы потом порадоваться ей. Она с беспокойством подумала, что иногда в Лондоне сама провоцировала тщеславие брата только потому, что подобная черта казалась ей удивительно милой и забавной. «Моя вина», вздохнула она про себя и еще раз предложила себя как средство, через которое Любовь получила бы возможность проявиться настолько полно, чтобы можно было любить, например, палача.
Конечно, нельзя сказать, что до сих пор Любовь проявлялась недостаточно полно, но, возможно, при посредстве Сибил… впрочем, подобные тонкости лучше оставить теологам. Во всяком случае, с таким грехом на душе не ей судить Аарона или Нэнси. Перед совершенной Любовью между ними нет особой разницы. Нисколько не извиняя себя, она все же считала, что каждый сам способен последить за собой, если не хочет, чтобы его увлекали куда-либо, даже так незаметно, как умела делать это Сибил. Между прочим, ей самой тоже не мешало бы последить, чтобы очарование учтивости Аарона больше не вовлекало ее брата в лишние волнения Учтивость — это одно; цель, которую она преследует — совсем другое, и смешивать их совершенно незачем. Она улыбнулась Аарону.
— А где мой котенок?
— Он сейчас в комнате сестры, — ответил Аарон. — Но если он вам нужен…
Сибил отрицательно покачала головой.
— Да что вы, нет, конечно. Я рассказывала вам, как нашла его в снегу? Я тогда подумала, что он — из вашего дома.
Аарон нахмурился.
— Нет, это не наш. Мы никогда не держали в доме животных, тем более котов.
— Почему? — удивилась Сибил. — Вы их не любите, мистер Ли? Или для них здесь атмосфера неподходящая? Или кошки теперь уже не хотят жить за городом и норовят перебраться в Лондон, поближе к театрам и метро?
Аарон вежливо улыбнулся.
— Вряд ли тут дело в социальных изменениях. Все коты, которые время от времени оказывались в нашем доме, не отходили от двери в комнату с фигурками. Они почему-то очень хотели туда попасть.
Ральф с недоумением поглядел на него, он впервые услышал о существовании какой-то особой комнаты.
— С собаками то же самое, — продолжал Аарон. — По правде сказать, одно время мы изрядно помучились, выдворяя их за дверь. Они отчаянно рычали, кусались, чуть с ума не сходили, прежде чем удавалось отправить их в конуру. У Генри в детстве был попугай, подарок моего кузена, важная такая птица. Так вот, однажды вечером Генри забыл закрыть клетку, а наутро мы нашли попугая мертвым — он всю ночь бился в дверь комнаты с фигурками.
С минуту все молчали, потом Ральф осторожно сказал:
— Попугаи вообще — штука полезная. Был у меня один приятель — он служил в Скотланд-Ярде — и к нему без конца ходили люди, которые думали, что кто-то им угрожает или замышляет против них что-то. Конечно, у некоторых были на то основания, но большинству просто делать было нечего. Приятеля моего они до того одолели, что он завел себе попугая, поселил его у окна напротив стола, то есть за спиной у своих посетителей, и научил по незаметному сигналу говорить одну фразу: «А что вы делали в четверг на прошлой неделе?». Попугай произносил это с такой зловещей хрипотцой, знаете, и приятель клялся, что половина ходатаев мгновенно менялась в лице и вспоминала о неотложных делах. Однажды, правда, случилась накладка: ему попался человек, который в прошлый четверг как раз продул крупную сумму. Когда ему так грубо об этом