Старые письма

и уж тем паче танцевать! Тебе еще несколько месяцев нужен особый уход, иначе ты обязательно заболеешь опять! И вряд ли тебе снова посчастливится выжить! – И он взмолился со слезами на глазах: – Ну пожалуйста, не уезжай! – Было ясно, что Николай до смерти боится этой разлуки.
– Но я не могу остаться рядом с тобой… ведь теперь в наших сердцах похоронена страшная тайна, смертный грех, и наказание будет просто ужасным!
– Да я и так наказан, наказан пятнадцатью годами своей жизни! Ты не вправе обрекать меня на такую пытку навечно!
– Чего же ты от меня хочешь? – Она вскинула на него глаза и в ужасе зажала руками рот, словно заранее пугаясь того, что может услышать.
– Я хочу, чтобы ты знала: я готов на все. Я брошу жену, уйду из дому… все, что угодно, лишь бы быть вместе с тобою, Анна!
– Нет, не смей даже думать об этом! Я не вынесу, если из-за меня ты совершишь нечто ужасное… Подумай хотя бы о детях, Николай! – При этих словах из ее глаз брызнули слезы, но и сам Николай не замечал, что плачет.
– Я думал р них без конца, с того самого дня, как встретил тебя. Но ведь они уже почти взрослые. Одному двенадцать, другому четырнадцать – они скоро станут жить самостоятельно, и я не в силах ради них обрекать себя на вечную муку с нелюбимой женщиной… и бросить ту единственную, которую люблю… Анна, я умоляю, не покидай меня… останься со мной… Мы обо всем договоримся, вот увидишь… И я не стану делать ничего вопреки твоей воле!
– Ну, тогда ты больше не будешь об этом говорить. Никогда. Нам обоим придется постараться забыть все, что было здесь сказано. Твоя жизнь – тут, в Царском Селе, рядом с императорской семьей и твоими близкими. А моя жизнь – там, в Санкт-Петербурге, в балетной школе. Я не вправе принадлежать тебе, я не распоряжаюсь собственной жизнью, чтобы пожертвовать ею ради тебя. Моя жизнь навсегда отдана танцу – пока я смогу выходить на сцену. Ну а потом я посвящу себя детям, как это сделала мадам Маркова.
– Уж не хочешь ли ты сказать, что танцовщица должна быть монахиней? – Он впервые слышал такое, хотя и знал, что Анна еще никогда не влюблялась и не была близка с мужчинами. Девушка сама призналась ему в этом в одном из разговоров.
– Мадам Маркова считает, что жизнь в угоду мужчине отвратительна. Шлюха никогда не поднимется до великой танцовщицы.
Столь откровенная грубость покоробила Николая.
– Анна, но ведь у меня и в мыслях не было предлагать тебе стать шлюхой! Я хотел признаться тебе в любви и предложить выйти за меня, как только Мери даст мне развод!
– А я не могу на это пойти! Мое место на сцене! Там вся моя жизнь, это все, что я знаю, все, ради чего рождена на свет! И я не позволю тебе разрушить свою жизнь!
– Ты рождена, чтобы любить и быть любимой, как и все мы! Чтобы жить вместе с мужем и детьми, которые будут заботиться о тебе! А не для того, чтобы до старости танцевать в холодных, пустых залах, выламывая суставы и рискуя свернуть себе шею, пока тело не откажется тебе служить! Ты достойна большего, и я готов все это тебе дать!
– Но ты не можешь этого сделать, – снова с отчаянием повторила Анна. – И не имеешь права этого хотеть. Что, если Мери не пожелает дать тебе развод?
– Она будет только счастлива возможности вернуться в Англию! И за свою свободу с охотой подарит свободу мне!
– А как же огласка? Подумай, ведь император ни минуты не станет держать тебя при дворе! Ты попадешь в опалу, станешь отверженным! Нет, я не позволю тебе совершить такое безумство! Ты просто должен меня забыть!
– Я забуду обо всем, что было сказано нынче вечером, – с запинкой произнес он, – если ты пообещаешь остаться здесь. Я никогда не позволю себе ни единого лишнего слова. Ты можешь смело положиться на мое обещание. – Обещание, дать которое было для него едва ли не равносильно смерти.
– Хорошо. – Она тяжело вздохнула и отвернулась, и Николай с болью в сердце смотрел на ее поникшие плечи, больше всего желая обнять и утешить Анну, но понимая, что делать этого нельзя. Девушка выглядела расстроенной и удрученной, однако явно терзалась не так сильно, как сам Николай. – Я подумаю, стоит ли мне остаться, – добавила она, по-прежнему глядя в сторону. Она не смела обернуться. Она все еще плакала. – А теперь вам лучше уйти.
Николай не видел, как горестно скривилось ее лицо при этих словах. Зато ее спина снова гордо выпрямилась, а головка решительно приподнялась, так что дивные волосы черным каскадом рассыпались по плечам. Ему снова до боли захотелось обнять и приласкать Анну.
– Доброй ночи, Анна, – промолвил он голосом, исполненным невысказанной любви и страдания.
Через минуту она услышала, как хлопнула входная дверь, и только тогда обернулась и дала волю слезам.
Анна не хотела верить в то, что сейчас случилось, в услышанные