Наши современники на Великой Отечественной войне. Заброшенные в 1941 год, где не знают слова «попаданец», а пришельцев из будущего величают «странниками», они отправляются в разведывательно-диверсионный рейд по немецким тылам. Об их подвигах докладывают лично Сталину. Их танко-истребительные группы наносят гитлеровцам невосполнимые потери. Попав в их засаду, ликвидирован рейхсфюрер СС Гиммлер.
Авторы: Рыбаков Артем Олегович
в дополнении к директиве OKB № 34.
Угодья совхоза Чечевичи, Быховского района Могилевской области, БССР.
19 августа 1941 года. 9-03.
Час прошел, как ребята вернулись с железки. Злые вернулись и недовольные — оказалось, что никакого движения по этой ветке еще нет, и получилось, что зря ноги топтали. Командир, конечно, оставил немцам очередной «подарок», но от этого изменилось немного: одно дело, видеть, как от твоих действий вражеский эшелон валится под откос, и совсем другое — вот так. Как знать, может мина не сработает, или немцы случайно ее найдут и обезвредят, а то она вообще под какой-нибудь дрезиной на ручной тяге рванет. Я так и спросил, на что Саня заверил, что дрезину мина и не заметит — только паровоз или что-нибудь не менее весомое, вроде платформы с танком. А потом, когда группа отдохнула чуток, нас всех построили.
— Значица так, дорогие мои… — Фермер прошелся вдоль строя, останавливаясь перед каждым и внимательно разглядывая. — Объявляю день борьбы за гигиену! Или с ней — тут уж у кого на что фантазии хватит. А то еще немного — и будете вы похожи не на солдат и не на бойцов, а на группу среднеазиатских чушков перед дембелем! — Я покосился на «местных» — как они отреагируют на очередной пассаж командира, но что «старички», что «трофейные» оставались невозмутимы — привыкли уже. Хотя как помню, Приходько как-то с выпученными глазами прибежал и попросил объяснить, что значит фраза: «Я твой дом труба шатал!» Это он Доку там что-то не так сделал, а Серега, как водится, за словом в карман не полез.
— Значит, приказ мой такой, — продолжил Саня, закончив осмотр, — полчаса на сборы. Потом Люк с Дедом топят черный драндулет в болоте, а остальные выдвигаются на север вдоль Друти. Тихую гавань на пару дней искать будем. Всем все понятно? — И, не услышав возражений, он скомандовал: — Выполнять! Старший лейтенант Окунев, ко мне! — добавил командир, когда я похромал вслед за всеми.
— Ну как самочувствие? Оклемался?
— Больше на песню про Щорса похоже — «голова обвязана, кровь на рукаве», — я попробовал отшутиться.
— Ты мне лапшу тут по выступающим частям тела не развешивай, — не поддержал шутки Саня. — Мне сейчас важно понять, насколько мы мобильны. Может, вообще придется пару сотен километров пехом топать…
— Если так, то лучше меня где-нибудь под кустиком пристроить, командир. Сотню километров точно пока не готов. А почему пешком-то?
— А потому что мы сейчас между молотом и наковальней торчим, как тот гнутый гвоздь, мать его так, — тихо ответил Куропаткин. — И сейчас нам надо норку себе найти — отсидеться, в порядок себя привести. Вон по стрижке ты сейчас на хиппи стал похож, а не на доблестного офицера Вермахта. Да и я… — он с раздражением провел по отросшим на затылке волосам.
— Это понятно, Саш, но хоть идеи, куда драпать будем, есть?
— Идеи без проверки — сам знаешь, не больше чем девичьи наивные фантазии…
Ехали мы долго, и, трясясь в кабине «Опеля», я от нечего делать принялся соотносить окружающую местность с имевшейся картой. Постепенно пришло понимание, что мы не столько едем на север, сколько забираем на запад, фактически делая круг. Причем по левую руку у нас был тот массив, куда, как рассказал мне Тотен, они отправили пару дней назад хватких парней из «Гроссдойчланда». «Неужели Саня решил сработать „по-лисьи“, посчитав, что если немцы в каком-то месте нас уже искали, то снова не вернутся? Хотя проблемы особой в этом нет — не то время, чтобы гонять элиту Вермахта по буеракам. Они же считают, что еще чуть-чуть — и Москву возьмут. А для последнего рывка „великогерманцы“ гораздо нужнее… Ой, мля!» — Грузовик подпрыгнул на особо глубокой рытвине, я машинально попытался упереться и дернул левой, зафиксированной рукой, отчего травмированное плечо пронзила резкая боль, сбившая меня с мысли.
— Осторожнее, товарищ старший лейтенант! — Миша-танкист, сидевший за рулем, придержал меня за ремень портупеи.
— Спасибо, Миша! А то никак не приноровлюсь, — поблагодарил я.
— Да я вообще удивляюсь, что вы скачете. В лагере контуженый были, теперь вот два ранения. Лежали бы себе в кузове…
— И гнили, да? — Улыбка вышла кривоватая, но и ситуация к безудержному веселью не располагала.
— Ну зачем вы так?
— А чего ты «выкаешь», а? И заботу как о родственнике предпенсионного возраста выказываешь? И учти, что в кузове значительно жестче и держаться не за что.
— Да не, я ничего, — буркнул танкист.
— Слушай, а ты не в курсе, у нас никто цирюльному ремеслу не обучен?
— А старшина?
— Он только наголо может, а тут немецкую стрижку
