Странники

вдруг охватило его. Перед ним промелькнула вся его жизнь — бесконечно пустая, глупая, бесполезная жизнь бесполезного человека.
Он тот, кто предал. Человек, предавший всех. Это звучит как название шпионского детектива или боевика. Но ему не смешно!
Он думал, что Родина, друзья, семья — дело наживное, достаточно иметь лишь много денег. Но жизнь не весы менялы: десять грамм любви стоит столько-то, десять килограмм чести столько-то. Нельзя прийти, как в автосалон за машиной и выбрать себе жизнь в зависимости от полноты кошелька.

Поезд постепенно втягивался в предместья Москвы. Люберцы. Показались многоэтажные высотки, улицы, освещенные огнями и забитые машинами, снующий по тротуару народ. Это была Москва с её суетой и вечным движением. Солнце уже село, но желтый свет фонарей без труда пробивался в купе, отсвечиваясь в зеркале двери. Бердюгин не зажигал свет, ехал в полумраке.
Пришедшие в голову мысли растревожили его, и он вновь налил в стакан коньяк из почти пустой бутылки.
Итак, он ничего не достиг, ничего не добился, не стал тем, кем хотел. Он превратился только в жалкого человека, достойного сожаления. Предатель, который никому не нужен.
Парадокс состоял в том, что он не мог найти даже жалости в душе к самому себе. Как он дошел до такой жизни? Почему? Эти вопросы не давали ему покоя, и он не мог на них ответить.
Его жизнь не была чем-то особенным — особенно плохой или особенно хорошей. Рос он средней семье: папа инженер, мама преподаватель в техникуме. Все как у всех. Был октябренком, пионером, комсомольцем. Ничем не выбивался из общего ряда замечательных советских детей, из которых система готовила будущих строителей коммунизма.
Однако жизнь показывала ему, что не все так благополучно, как рисовала официальная пропаганда, не все вокруг розово и прекрасно. Оказывается, даже в их бесклассовом обществе, давно уничтожившем частный капитал, есть богатые и бедные. Расслоение, правда, не такое явное, резко бросающееся в глаза, как сейчас, но все-таки оно было.
Тогда, в далеком прошлом, в голове Бердюгина начали появляться вопросы. Почему торгаши, партийные бонзы и вся шушера, крутящаяся вокруг них, могут себе позволить иметь то, что называлось в советские времена дефицитом: хрусталь, ковры, подписные издания, продуктовые наборы. А он, в сущности, такой же гражданин, как и они, не может? Хотя те же партийные чиновники и называли его «товарищ», словно они на равной ноге, на самом деле он никогда не был им «товарищем».
Он был партийной единицей среди миллионов таких же единиц, своевременно уплачивающих партвзносы. Единица, которая никогда не попадет в цековский санаторий или получит партийный паек из закрытого спецраспределителя.
Постепенно в его душе стали стираться грани справедливости. Правда и неправда оказались трудноотличимы, слились в некоем симбиозе, и препарировать это соитие оказалось труднее, чем отделить сиамских близнецов.
Он начал делать такие поступки, которые потом оправдывал в собственных глазах, и ему не было стыдно. А чего стыдится, если люди на чьем жизненном примере их воспитывали, поступали также, а то и хуже? Вот фронтовик Щелоков — министр внутренних дел. Фронтовики в глазах Бердюгина были люди святые, не щадившие своей жизни за Родину. Но вдруг про Щелокова начали рассказывать разные истории, одна хуже другой: взятки, убийства… Иные известные люди были не лучше. Оказывается, маршалы Жукова эшелонами отправляли награбленное добро в СССР, особо не стесняясь своих солдат, с кем вместе прошли дороги войны. Видимо, считали, что компенсировать военные разрушения в стране, в первую очередь, должны им.
Если эти люди оказались совсем не иконами, то почему Бердюгин должен быть святее папы Римского? Что позволено им, то позволено и ему. Нет, он никого не грабил, не воровал у государства, но моральные принципы, которыми руководствовался порядочную часть жизни, оказались размыты, словно непрочная земляная дамба бурными речными водами. Эта эрозия совести и привела к тому, что он перестал считать Родину Родиной, а друзей — друзьями.
Взяв бутылку коньяка, Бердюгин вылил последние капли, которых набралось ровно полрюмки. Он выпил, но ничего не почувствовал, хотя и выпил целую бутылку. Коньяк его не разобрал, будто кто-то разбавил водой. На этикетке стояла марка известного армянского коньяка «Ной».
«Странно — подумал он, — или я слишком пьян, или слишком трезв, чтобы что-то чувствовать. Почему молчат о Забелине? Теракт уже должен был состояться. Но шума нет».
Его взгляд скользнул по переключателю громкости в динамике поездного радио. Он вспомнил, что в поездах новости не передают — только музыку. «Как же там все