Страшно красив

Бабушка часто повторяла: «Роза может изменить твою жизнь».
Она умерла, когда мне было двенадцать. И в тот же год я начал терять зрение.
— Начали? — повторил я, думая над его словами.
Да, роза действительно может изменить жизнь. Весь вопрос, в какую сторону?
— Сперва я перестал видеть в сумерках. Потом появилось туннельное зрение

. Тут я просто озверел. Я любил играть в бейсбол и играл неплохо. А с туннельным зрением уже не поиграешь. Дальше хуже… А вскоре пришлось осваивать азбуку Брайля.
— Представляю, какой это был шок для вас.
— Спасибо за сочувствие, но ведь мы с тобой не на канале «Лайф-тайм», — усмехнулся Уилл и понюхал красную розу. — Ее запах напоминает мне о прежних временах. Мысленно я и сейчас вижу розы.
— Я не ощущаю никакого запаха, — признался я.
— Закрой глаза.
Я закрыл. Уилл коснулся моего плеча, развернув в сторону цветов.
— Теперь действительно пахнут!
Я вдохнул воздух. Он был насыщен ароматом роз. Но запах сразу же напомнил мне тот вечер и ночь. Я увидел себя на сцене вместе со Слоан, потом у себя в комнате, где меня поджидала Кендра. В животе появилось противное ощущение, будто скручивались кишки. Я попятился.
— А откуда вы знали, какие розы покупать? — спросил я, не открывая глаз.
— Я заказал все, что хотел. Надеюсь, заказ исполнили в точности. Когда розы привезли, я их снабдил цветными метками. Я чуть-чуть различаю цвета.
— Неужели? — недоверчиво спросил я, все еще стоя с закрытыми глазами. — Тогда скажите, какого цвета вон те розы?
Уилл отошел от меня.
— Наверное, ты говоришь про розы в горшке, на котором нарисована голова купидона?
— На голову я не обратил внимания. Какого они цвета?
— Белые.
Я открыл глаза. Белые! Розы, вызвавшие у меня столь сильные воспоминания, были белыми. Мне вспомнились слова Магды:
«Тот, кто не умеет видеть драгоценное в жизни, никогда не будет счастлив».
— Хочешь помочь мне посадить их?
Я пожал плечами.
— Помогу. Все лучше, чем слоняться по комнатам.
Незрячему Уиллу пришлось показывать мне, сколько земли насыпать в горшок, сколько мха и подкормки добавить.
— Городскому парню не приходилось этим заниматься? — поддел он меня. — У вас в квартире совсем не было цветов?
— Были. У отца договор с какой-то фирмой. Оттуда раз в неделю привозили цветы. Флорист сам менял композиции. Отец говорил, что каждый должен заниматься своим делом.
Уилл показал мне, как правильно сажать розовый куст на клумбу.
— Магда любит белые розы, — сказал я.
— Почему бы тебе не отнести ей несколько штук?
— Не знаю…
— Между прочим, это она предложила оживить сад. Магда рассказала, что по утрам ты забираешься наверх и смотришь из окна на улицу. «Как цветок, ищущий солнца», это ее слова. Она беспокоится о тебе.
— С чего бы это?
— Не представляю. Возможно, у нее доброе сердце.
— Сомневаюсь. Просто ей за это платят.
— Ей платят за приготовление еды и уборку, а не за то, какое у тебя настроение.
Он был прав. Отец не требовал от Магды, чтобы она создавала мне хорошее настроение. Я только и умел, что грубить ей, а она делала для меня то, чего вовсе не обязана была делать. Как и Уилл. Его не нанимали розы сажать.
Я выкопал ямку для следующего куста.
— Уилл, спасибо за сад.
— Не стоит благодарности, — ответил он и бросил мне мешочек с подкормкой.
Позже я срезал три самые красивые белые розы и понес их Магде. Я хотел вручить их сам, но это вдруг показалось мне глупым. Я просто положил розы возле кухонной плиты. Я надеялся, что Магда поймет, кто принес ей розы. Потом, услышав ее шаги в коридоре, я сделал вид, будто сижу в туалете, и громко попросил оставить поднос у двери.

В тот вечер, впервые после переезда в Бруклин, я выбрался на улицу. Дождался, пока стемнеет, и хотя в начале октября еще довольно тепло, надел длинную куртку с капюшоном. Капюшон я надвинул почти на глаза. Подбородок и щеки скрылись под шарфом. Я шел, стараясь держаться поближе к стенам домов, поворачивался так, чтобы прохожие не видели моего лица. Там, где возможно, я нырял в безлюдные переулки. Умом я понимал, что так нельзя. Я ведь не кто-то там, а Кайл Кингсбери, сын не последнего человека в городе. Негоже мне таиться по переулкам и нырять за мусорные контейнеры, опасаясь, как бы случайный прохожий не заорал в ужасе: «Чудовище!» Я ничем не провинился перед людьми, у меня не было основания их сторониться. Тем не менее, я их сторонился, прятался, отворачивался.