Страсть сжигает все преграды

Вито. — И если я сейчас не совсем в своей тарелке, то, наверно, по тому, что сегодня пережил много тяжелых потрясений.
Эшли закусила нижнюю губу. Интересно, с какого момента он слышал их разговор? Она медленно повернулась. Вито стоял у окна мрачный, притихший.
— Получается, что Пьетро лгал мне о своих отношениях с твоим братом…
— С моим склонным к насилию преступником братом?
Вито передернуло. Но его запоздалое раскаяние не принесло Эшли удовлетворения. Больше того, она обнаружила, что ей хочется утешить его. Вито принадлежал к тем людям, которые очень. редко имеют основания признавать свою неправоту. При всем его обостренном чувстве справедливости он очутился в совершенно неприглядном положении. Тима спровоцировали. И обвинение, что она за деньги отказалась от Вито, — ложь. Но понимал ли это Вито?
— Я так же неверно судил о нем, как и о своем племяннике. Единственное мое оправдание — это то, что я редко встречаюсь с Пьетро. И не окажись я свидетелем сегодняшней сцены, продолжал бы защищать его, потому что… потому что он членсемьи, — нехотя выдавил из себя Вито признание. — После того как умер его отец, мы все дрожали над ним, а по сути — портили его.
— Перестань упрекать себя, — простонала Эшли. — В семье, как говорится, не без урода.
— Мне очень жаль, что тебе и твоему брату пришлось страдать из-за него…
— Я больше страдала из-за тебя.
Эшли тут же пожалела о своих словах. Вито испытал тяжелое потрясение. Об этом свидетельство вали его поза, осунувшееся лицо, бледность, хоть он и старался владеть собой.
— Это правда, что моя мать предлагала тебе деньги?
Эшли встретила его взгляд, горевший неукротимым вызовом и потемневший от гнева. Она поняла, что больше всего ему хотелось бы услышать, что Пьетро нес чепуху.
— Она приходила, чтобы поговорить со мной, за день до того, как ты сказал, что нам надо пожениться…
Вито скрипнул зубами.
— И предложила тебе деньги за то, чтобы ты ушла из моей жизни?
Эшли опустила голову.
— Нет, она не была такой жестокой. Уходя, она оставила чек на столе. По-моему, она подумала, что ты не расстанешься со мной, и ей не хотелось, чтобы я… — Эшли поморщилась, когда он произнес по-итальянски очень грубое слово. — Вот фактически и все, что было.
— Если ты не расскажешь, я заставлю говорить ее, — ледяным тоном произнес он.
У Эшли не хватило сил бороться с напористостью Вито.
— А что, по-твоему, она могла сказать? — пожала плечами Эшли. — Что я не подхожу тебе, что не сумею приспособиться к новому обществу, что буду ставить тебя в неловкое положение. Что у меня нет правильного воспитания, правильной религии, ничего правильного. Короче говоря, что я испорчу тебе жизнь.
Вито стоял к ней спиной. Внезапно он с силой ударил кулаком в стену.
— Она ошибалась, — с яростью прошептал он. — Я не нуждался в тебе, чтобы испортить себе жизнь. Я это прекрасно сумел сделать сам.
— Она пришла ко мне с лучшими намерениями. Меня она не знала и, должно быть, беспокоилась за твоего отца…
— Никогда не прощу ей этого, — вырвалось у Вито. — Ведь я был не беспомощный подросток, нуждавшийся в ее защите!
— Сын всегда остается ребенком для матери, и неважно, сколько ему лет.
— Ты защищаешь ее? — Он недоверчиво посмотрел на Эшли. — Почему?
— По-моему, она уберегла нас от большой ошибки, — вздохнула Эшли.
Резкие линии пролегли у него от носа ко рту. Неукротимость его чувств выражалась в осязаемом напряжении каждой клетки. И самоконтроль лишь тончайшим слоем покрывал оцепеневшее тело.
— Какая жалость, что она не уберегла тебя в этот раз. Вероятно, тогда бы она оказала нам обоим большую любезность, — пробормотал Вито.
Эшли так побледнела, будто он ударил ее. Но в некотором смысле его слова и можно было считать ударом, так велика была горькая сила его отчуждения. Она опустила голову и закрыла глаза.
Появление доктора дало желанную разрядку. Его предписания носили общий характер — полный отдых, покой и никаких огорчений. Обед ей принесли в постель. Эшли задремала, t едва притронувшись к еде. Вито ушел.
Много позже она открыла заспанные глаза и увидела свет лампы. Длинная тень Вито падала от окна. Он был без галстука и пиджака. С взъерошенными волосами и темной щетиной на подбородке он потерял свой обычный безукоризненно элегантный вид. В руке он держал бокал.
— Который час? — пробормотала Эшли.
— Полночь… поздно. — Он чуть заметно пожал плечами и вздохнул. — По правде говоря, не знаю.
Чуть заплетавшийся язык выдал его. Да, его мать была права, решила Эшли. Я приношу ему одни несчастья. Я толкнула его к пьянству.
— Я видел Лорену, мать Пьетро. —