Страж

в тени, он видел, как тело накрыли полотном и унесли. «Что они собирались сделать с ним? Зачем они вообще это делали?»
Положили под мигающие огни и быстро унесли.
«Как их много». Он все еще не мог этого осознать. Повсюду вокруг него мир кипел жизнью.
Он сделал глубокий вдох, насладился воздухом. Запахами и вкусами, которых он не знал и не понимал. Но скоро поймет. Скоро он узнает все эти запахи и вкусы. Он уже учился их распознавать.
Он притаился в темном углу, в том месте, где обрел свободу. Если его освободили здесь, то, быть может, другие по-прежнему томились здесь же в заточении.
Другие — такие же, как он.
Он наблюдал. Все больше и больше людей входили и выходили. Они принесли какие-то орудия и свет и полили все вокруг водой. Дым постепенно развеялся. Наблюдая, он быстро познавал этот мир. И быстро понял, что делают эти люди.
Это продолжалось всю ночь, а когда взошло солнце, он отступил еще дальше, в темный дверной проем. Он закрыл лицо красной накидкой. И стал ждать.
И он увидел человека, пришедшего сюда, куда больше не приходил никто. Вскоре человек выбежал, источая запах страха и горя, и поскольку снова настала ночь, он без труда пошел за этим человеком. По улицам. Среди огней. И людей. Как их много. Идти пришлось недалеко.
Туда, где, как он понял, держали второго.
Того, которому было сказано, что страдания — это дар.
Того, который был еще жив.
«Это враги, — думал он, — или друзья?»
Воздух. Воздух здесь был наполнен множеством запахов. Он обернулся. Позади него стоял забор из ржавой проволочной сетки. А за забором — большой дом. Он сразу понял, что внутри никого нет. Дом, выстроенный из кирпичей, красных, как его накидка. Окна кое-где были забиты деревом, а в некоторых блестели разбитые… стекла. Да, это так называлось.
Он быстро учился. Он слышал это слово. Его произносили люди в том месте, где он обрел свободу. Он не только наблюдал… он слушал. Речь некогда была тем даром, который приносили людям такие, как он. И теперь получалось, что дар возвращается ему. Так и должно было быть. В этом была справедливость.
Занимался рассвет. Он повернулся к ограде и длинными, необычайно красивыми пальцами (не хватало только самого кончика среднего пальца на правой руке) раздвинул звенья проволоки. Затем он шагнул в образовавшийся проем и наступил на воду и землю. «Грязь». Он поднялся по полуразвалившимся ступеням и заглянул в окно сквозь щель в шершавых досках. Внутри он увидел пустоту. Тени. Мрак. Уединение.
И все это влекло его к себе.
Но больше всего ему понравился воздух внутри покинутого дома. Воздух был старый, его наполняли запахи, которые были ему знакомы… запахи крови, слез и смерти. Они копились здесь годами.
Но что такое были эти годы в сравнении с великим промыслом? Ничто. Пустяк.
Но сейчас, в этом странном мире, где он пробудился, это место могло послужить ему… «приютом». Он улыбнулся. Хорошее слово. Новое. Выловленное прямо из воздуха.
Он думал о том, как много ему нужно сделать.

Картер ни разу в жизни не писал надгробных речей. Тем более трудно было ему написать надгробную речь о человеке, которого он так мало знал, — о Билле Митчелле. Что еще хуже — этого парня он недолюбливал, а теперь нужно было восхвалять его достоинства и, видимо, говорить о том, какие большие надежды он подавал как ученый. Благодаря газетным статьям и обстоятельствам гибели Митчелла в лаборатории, которая была детищем Картера, у людей создалось впечатление, что они были не просто коллегами, а закадычными друзьями. И теперь, после того как жизнь Митчелла так трагически оборвалась, Картер никак не мог сказать ничего иного.
В последний раз он надевал темно-синий костюм на факультетский вечер, во время которого было официально объявлено о его назначении заведующим кафедрой. Он и тогда здорово нервничал, но в тот раз от него, по крайней мере, не требовалось ничего сверхординарного. Нужно было просто встать, принять дощечку с фамилией для двери кабинета и поблагодарить разных профессоров и администраторов за то, что они удостоили его такой высокой чести. Теперь же Картеру нужно было не просто произнести речь. Нужно было почтить память человека, который был в некотором роде сам повинен в своей смерти. Повинен в том, что лучший друг Картера лежит в больнице, изуродованный до неузнаваемости, а все из-за того, что Митчелл не удержался от соблазна включить прибор, пользоваться которым не умел.
— Не уверен, что выдержу, — признался Картер в разговоре с Бет.
— Ты должен перестать так думать, — сказала ему жена. — Иначе это будет слышно в твоем