Строптивая жена

Хестер открывает дверь.
— Вернитесь, леди Сара. Там опасно в грозу.
Ей не хотелось возвращаться в комнату, не хотелось безопасности. Кроме того, разве где-нибудь есть настоящая безопасность? Она поехала в Лондон, в дом отца, и в результате оказалась замужем. Она вернулась домой, в Чейвенсуорт, и ее мать умирала в его стенах. Где безопасность?
— Все будет в порядке, — сказала она, но ей пришлось повысить голос, чтобы перекричать шум ветра. — Просто мне нужен свежий воздух.
Сиделка с сомнением смотрела на нее, но Сару утомляла ее забота. Пусть Хестер одаривает состраданием ее мать. Весь мир должен плакать, потому что эта нежная и щедрая душа умирает.
Сара миновала патио и его живую изгородь, пошла вниз мимо розария и изящного парка, обсаженного самшитом. Тучи опустились еще ниже, порывы ветра пробирались ей под юбку, вздымая ткань совершенным кругом.
Как нескромно.
Ее это не волновало. Как странно, ведь всегда волновало. Она всегда была очень прилична, даже когда болела. В те редкие моменты, когда она не поднималась с постели, она настаивала, чтобы ее лицо было вымыто, волосы расчесаны и уложены приятным образом.
Она никогда не распускалась.
Все, что Дуглас сделал накануне ночью, произошло с ее сознательным участием. Тем не менее это казалось таким порочным и непристойным, что ее даже теперь в жар бросало от мыслей об этом. Он касался ее шелковистыми пальцами, нашептывал греховные слова, и ее тело вилось вокруг него как лоза. Сара была девственницей, но после минувшей ночи считала себя лучше осведомленной если не о самой страсти, то о собственной реакции на нее.
Сара вошла в греческий сад. Изучая здесь статуи, она узнала о противоположном поле больше, чем за два светских сезона в Лондоне. Когда она была ребенком, мать пару статуй нарядила в юбки, но Сара, оставшись одна, заглянула под подол. Только позже она узнала, что юбки назывались килтами, и это открытие привело к пониманию, что ее мать шотландка.
Дуглас физически был более одарен, чем статуи молодых греков в саду. Его бедра были мускулистее, икры лучше развиты. Густые черные волосы подстрижены немного короче, чем требовала мода. У него точеное лицо с высокими скулами и зеленовато-голубые глаза, так, должно быть, выглядит Средиземное море в летний день. Каждый раз, когда он входил в комнату, воздух, казалось, вибрировал, словно Дуглас важная персона, член королевского семейства, человек, вызывающий глубокий и всепоглощающий интерес общества.
Она обходила статуи, словно приветствуя старых друзей, отмечая про себя их состояние и необходимость ремонта. Возможно, пришло время переставить наиболее старые внутрь, по крайней мере на суровые зимние месяцы.
В центре сада стоял лакинбут, самшитовый формированный куст, — шотландский символ любви и преданности из двух переплетенных сердец и увенчанный сердцем. Его начали формировать, когда ее мать впервые прибыла в Чейвенсуорт. Садовники следовали ее плану, и теперь замысловатый узор составляли зрелые самшиты.
Уронив руки, Сара шла по тропинке, ведущей к пологому холму с его одиноким деревом, к месту многих пикников. Сколько раз они ходили туда вдвоем с матерью? В последний раз это было всего лишь два года назад, и уже тогда признаки слабости замедляли шаг Морны. К тому времени, когда они добрались до дуба, она запыхалась и еле переводила дух, и хотя она развеяла беспокойство Сары, под ее глазами лежали тени, а губы имели легкий синеватый оттенок.
Саре хотелось, чтобы небеса разверзлись и воздух побелел от ливня. Тогда никто не сможет отличить ее слезы от дождевых капель. Теперь они холодили ей лицо, высушиваемые ветром.
Она шла к конюшням по гравийной дорожке, потом резко свернула. Было одно место в Чейвенсуорте, где ее никто не потревожит. Только одно место, куда она могла пойти и рыдать там в одиночестве. Где ни лакей, ни горничная, ни экономка, ни управляющий не посмеют открыть дверь и нарушить ее уединение. С детства она всегда искала убежища в обсерватории ее дедушки. Тот же самый человек, который своим «подарком Хенли» добавил трудностей в ее сегодняшнюю жизнь, создал волшебное место, чтобы смотреть на звезды.
Когда ее отец переехал из Чейвенсуорта в лондонский дом, она ушла в обсерваторию. Когда ее мать начинала заболевать, Сара часто бывала там. Когда она воображала себя влюбленной во время своего первого сезона, а молодой человек предложил руку и сердце другой, она вернулась домой из Лондона, немедленно отправилась в обсерваторию и сидела долго, слушая шорох ветра вокруг здания необычной формы.
Как глупа она была тогда и какой глупой чувствовала себя сейчас. В этот миг она была не женщиной, миновавшей первое цветение