Строптивая жена

положить ее ноги себе на плечи и погрузиться в нее.
Встав спиной к кровати, он притянул Сару в свои объятия. Не поцеловать. Нет, сейчас он должен избавить ее от одежды.
Он начал расстегивать пуговицы ее черного платья. Сказать ей, что она прелестна, или это будет расценено как грубость?
— Почему ты носишь корсет? — спросил он, рассерженный возней со шнуровкой.
— Ты предпочел бы, чтобы я поступала как блудница? — спросила она, задыхаясь. — О Господи! Я ведь такая и есть?
Он поднял голову. В свете лампы глаза ее сияли, волосы рассыпались по плечам, румянец заливал щеки, губы изогнулись в улыбке. Никогда она не была такой прекрасной. Его жена, ждущая соития.
— Если ты блудница, тогда я… — Он заколебался. — Каков мужской вариант распутства?
— Пан? — предложила Сара.
Дуглас не знал, кто такой Пан, и отметил про себя, что потом нужно записать это слово и выяснить его значение. А пока он сосредоточился на шнуровке корсета.
— Почему женщины носят эти ужасные вещи? — спросил он, возясь с длинными шнурками.
— Чтобы сформировать правильные изгибы фигуры, — ответила она.
— Ты, должно быть, шутишь, — взглянул на нее Дуглас. — У тебя совершенные формы.
Сара покраснела еще гуще. Наклонившись, она спустила один рукав, потом другой, сняла лиф платья и вместе с корсетом бросила на скамью у кровати. На ней осталась сорочка и круглая юбка с какими-то хитроумными приспособлениями.
— Это обручи, — пояснила она, отталкивая его нетерпеливые руки, чтобы самой развязать ленты.
— Я совершенно не разбираюсь в моде, — сказал Дуглас.
— Они должны скрыть женскую фигуру.
— Ту самую, что пытается сформировать корсет?
Она рассмеялась, и он впервые услышал ее беззаботный смех. Он замер, положив руки на бедра, чувствуя, что у него сердце в груди переворачивается.
— Я достаточно хорошо знаю твое тело, — мягко сказал он. — Неужели ты не понимаешь, что я все время думаю о тебе, Сара? Что мои руки чувствуют твои формы, даже когда тебя нет рядом?
Она молчала, занявшись завязками. Но ее лицо пылало, пальцы дрожали. Наконец узел поддался, кринолин упал на пол, и Сара осталась в сорочке и в самых очаровательных панталонах, какие он только видел.
Дуглас сообразил, что не видел ее раздетой. Она всегда раздевалась за ширмой и оставалась в ночной рубашке до пят.
— Еще надо потрудиться, чтобы ты осталась нагой, — улыбнулся он.
Судя по виду, она хотела укорить его, но вместо этого улыбнулась, медленно спустив кружевные панталоны.
— Можно погасить лампу? — спросила она мягко. Она все еще оставалась в сорочке, но ткань была такая тонкая, что он видел соблазнительные изгибы ее тела и пышную грудь.
Темнота успокоит Сару, хотя лишит его удовольствия видеть ее. Он подошел к ночному столику, погасил лампу, потом вернулся к Саре.
Шелест ткани известил его, что она теперь нагая.
Он прижал ее к себе и держал, пока она не взялась за его плечи. Тогда он без усилий поднял ее, положил на кровать и лег рядом.
Его пальцы прошлись по выпуклости ее груди, спустились к талии и животу. Потом он обеими ладонями обнял ее грудь, чуть сжимая, и целовал оба холмика одновременно.
— У тебя красивая грудь, Сара, — сказал он. — Не только прекрасной формы, но еще и очень чувствительная. — Он провел языком по соску.
— Дуглас, — прошептала она.
— Моя милая Сара. Моя прекрасная Сара.
«Моя возлюбленная».
Баюкая ее, он нежно нашептывал ей на ухо. Она повернулась, положив голову ему на плечо, ее дыхание было жарким, сердце зачастило.
— О, Дуглас.
Его пальцы гладили ее, исследовали, находили места, от прикосновения к которым она задыхалась и цеплялась за него. Срывавшимся голосом она повторяла его имя. Его губы следовали за его руками, и когда он поцеловал ее, его ум успокоился и обрел мир.
Его губы коснулись ее губ, и в этом поцелуе была вся его сдержанность, вся нежность и только намек на бушующую в нем страсть.
Его тело было продолжением его ума, фитилем, воспламенявшим душу. Медленно и осторожно, чтобы не причинить Саре ни малейшего дискомфорта, он вошел в нее и в этот миг почувствовал, что в ее жаре, влаге, в ее тайне он наконец дома.
— Сара, — шептал он, почти достигнув кульминации от наслаждения, растекавшегося по телу, от удивительной радости, охватившей душу. — Сара, — произнес Дуглас, и ее имя стало благословением и способом выразить невыразимое.

Покинуть Килмарин оказалось труднее, чем Сара ожидала.
Она обняла деда, он перенес это молча, но когда она отстранилась,