Судьба Иерусалима

Коди впереди, Бен и Марк следом.
Ноги Стрэйкера были связаны вместе; после этого его подтянули к балке и там привязали. Бену вдруг пришло в голову, что нужно было обладать неимоверной силой, чтобы поднять тело Стрэйкера на такую высоту, откуда его свесившиеся руки даже не доставили до пола.
Джимми потрогал лоб мертвеца, потом взял его за руку.
— Он умер около восемнадцати часов назад, — объявил он, оттолкнув руку Стрэйкера. — Боже, что за ужасный способ… Не могу понять… Кто… зачем…
— Это сделал Барлоу, — сказал Марк. Он смотрел на труп, не мигая.
— Стрэйкеру конец, — сказал Джимми. — Он-то не вечен. Но зачем его так подвесили?
— Древний обычай, — сказал отец Каллагэн. — Подвесить тело врага или изменника так, чтобы его голова обращалась не к небу, а к земле. Так распяли святого Павла, переломив ему перед этим ноги.
Бен сказал хриплым, надтреснутым голосом:
— Он еще может достать нас. У него сотня всяких уловок. Пойдем отсюда.
Они сошли по ступенькам назад в кухню. Здесь Бен снова пропустил отца Каллагэна вперед. Какое-то время они молча глядели друг на друга, потом подошли к двери, ведущей в подвал.

Когда священник открыл дверь, Марк опять почуял запах тления — но теперь он был другим. Менее сильным. Менее зловещим.
Священник начал спускаться. Мальчику пришлось собрать в кулак все свои силы, чтобы следовать за отцом Каллагэном в эту гибельную бездну.
Джимми достал из сумки фонарик и включил его. Луч осветил пол, переместился на стену, некоторое время блуждал по ней и, наконец, нащупал стол. — Вот, — сказал он. — Смотрите!
Там лежал конверт, белый и блестящий в сплошной темноте.
— Какой-то подвох, — сказал отец Каллагэн. — Лучше его не трогать.
— Нет, — подал голос Марк. Он чувствовал одновременно облегчение и разочарование. — Его здесь нет. Он ушел. Это для нас. Может, это что-нибудь объяснит.
Бен подошел и взял конверт. Он повертел его в руках — в свете фонарика Джимми Марк мог видеть, что его пальцы дрожат, — и надорвал его.
Внутри был листок дорогой веленевой бумаги, и они все столпились, чтобы взглянуть на него. Джимми поднес фонарик к листку, исписанному элегантным старинным почерком. Они читали вместе, Марк чуть медленнее остальных.

4 октября.
«Мои дорогие юные друзья!
Как любезно с вашей стороны, что вы зашли!
Я никогда не чуждался общения; оно было одним из удовольствий моей долгой и зачастую одинокой жизни. Если бы вы пришли вечером, я с величайшим удовольствием приветствовал бы вас самолично. Но, как я и предполагал, вы выбрали для посещения день, поэтому я вынужден был удалиться.
Я оставляю вам маленький знак внимания: нечто очень близкое и дорогое для одного из вас. Вы найдете его в месте, где я имел обыкновение коротать свои дни, прежде чем решил сменить квартиру. Она очень мила, мистер Мейрс — и очень вкусна, если вы позволите мне эту маленькую остроту. Мне она больше не требуется, поэтому я оставляю ее вам, чтобы вы могли утолить и ваш голод, если захотите. Посмотрим, понравится ли она вам в ее нынешнем состоянии.
Дорогой Петри, вы лишили меня самого преданного и полезного слуги, какого я когда-либо имел. Вы вынудили меня самолично участвовать в его уничтожении; поверьте, что в этом случае мой обычный аппетит изменил мне. Вы подкрались к нему врасплох. За это я отплачу вам тем же. Сперва будут ваши родители. Этой ночью… Или следующей… или как-нибудь еще. Потом вы. В моей церкви вы будете играть роль певчего-кастрата.
И отец Каллагэн — вы позволите так к вам обращаться? Думаю, что да. Я предвидел ваше участие в игре сразу же, как прибыл в Джерусалемс-Лот, как хороший шахматный игрок предвидит ходы своего противника. Впрочем, католическая церковь — далеко не самый старый мой противник. Я уже был стар, когда она была юной, когда ее приверженцы таились в римских катакомбах и малевали рыб на стенах. Я уже был силен, когда эти хлебоеды и винопивцы, поклоняющиеся спасителя заблудших овечек, были слабы и ничтожны. Мои ритуалы были древними, когда ритуалов вашей церкви еще не было и в помине. Но не буду углубляться. Я знаю пути добра, как и пути зла. Я еще не пресытился.
И я достану вас. Как, спросите вы? Не носит ли отец Каллагэн знак креста, охраняющий его и ночью и днем? Нет ли у него чар и снадобий, христианских и языческих, способных отпугнуть меня? Да, да и еще раз да! Но я живу гораздо дольше вас. Я мудр. Я не змея, но Отец всех змей.
Но вы говорите, что этого мало. Да, этого мало. В конце концов, „отец“ Каллагэн, я заставлю вас попрать ногами вашу веру. Она слаба и полна колебаний. Ваша болтовня о любви — сплошное лицемерие. Только о бутылке толкуете искренно.
Мои дорогие друзья — мистер Мейрс, мистер Коди, юный Петри, отец Каллагэн — желаю успеха. Будьте как дома. Вино приготовлено специально для меня последним владельцем дома, которого я, к величайшему сожалению, не успел повидать. Если желаете, отведайте его, пока не окончите всех ваших дел. Мы еще встретимся, и я выскажу вам свои соображения в более удобное для меня время.
А пока — всего хорошего.
Барлоу».