Судьба Иерусалима

на пол, где немедленно стала светиться. Он открыл другую ампулу и обрызгал святой водой лезвие топора. Оно тоже засветилось призрачным бледным светом.
Теперь, когда он взялся за рукоятку, он почувствовал силу, нет — правду в своих действиях. Некоторое время он стоял, держа топор и глядя на его сверкающее лезвие. Его переполняло чувство уверенности, правильности того, что он делает. Впервые за многие недели он не колебался между верой и неверием, не искал спасительных лазеек ума.
Сила проходила через его руки, как электричество.
Лезвие светилось все ярче.
— Давай! — умолял Марк. — Быстрее! Пожалуйста!
Бен Мейрс размахнулся и ударил впереди себя топором, описавшим у него перед глазами сияющую арку. Лезвие врезалось в дерево с глухим звуком. Полетели щепки.
Он выдернул топор, поднял и опустил опять… и опять… и опять. Он чувствовал, как сокращаются мускулы на его спине и на руках, двигаясь с незнакомой ему раньше уверенностью. От каждого удара щепки разлетались вокруг, как шрапнель. На пятом ударе лезвие ушло в пустоту, и он начал расширять брешь с лихорадочной скоростью.
Марк смотрел на него с изумлением. Холодный голубой огонь перекинулся с лезвия топора на его рукоятку и на руки Бена, и он работал будто в огненном столбе. Голова его склонилась, мускулы шеи напряглись, один глаз был открыт и светился, другой почти закрылся. Он действовал, как человек, имеющий силу, и Марк не знал (или, может быть, только догадывался), что сила эта была не совсем христианской; добро ее было более природным, не таким книжным. Это походило на выходящую из скал руду. Это была сила; это была власть; это было нечто, двигающее механизм всей вселенной.
И дверь в нижний подвал Евы Миллер не могла устоять перед этой силой. Топор двигался с почти невероятной скоростью; он превратился в мост, в радугу между плечами Бена и крошащимся деревом двери.
Он нанес последний удар и выдернул топор. Он поднес руки к глазам. Они светились.
Он показал их мальчику, и тот вздрогнул.
— Я люблю тебя, — сказал Бен.
Они обнялись.

Нижний овал был маленьким и почти пустым. Там стояли несколько пыльных бутылей, какие-то ящики ведро со старой проросшей картошкой. И еще там лежали тела. Гроб Барлоу стоял в дальнем углу, прислоненный к стене, как египетский саркофаг в музее, и его крышка тускло мерцала на свету.
Напротив гроба, окружая его, лежали люди, с которыми Бен жил и делил стол: Ева Миллер; Хорек Крейг; Мэйг Малликэн со второго этажа; Джон Сноу, страдающий артритом и поэтому редко выходящий к завтраку; Винни Апшоу; Гровер Веррил.
Они перешагнули через распростертые тела и подошли к гробу. Бен поглядел на часы; было уже 6.40.
— Надо вытащить его туда, — сказал он. — Туда, где Джимми.
— Он, наверно, весит целую тонну, — сказал Марк.
— Мы должны, — сказал он, почти приказал, и ухватился за край гроба. Дерево было неприятно на ощупь и за многие годы стало тяжелым, как камень. Казалось, в нем не было никаких пор, никаких неровностей, за которые можно ухватиться. Но ему было легко.
Он потянул его немного вперед, чувствуя, как тяжесть подается под невидимым противовесом. Внутри что-то сдвинулось. Бен принял вес на одну руку.
— Давай, — сказал он. — Твой конец.
Марк взялся за гроб и легко поднял его. На лице мальчика отразилось изумление.
— Кажется, я могу сделать это одним пальцем.
— Ты и вправду можешь. Теперь мы можем многое. Но нужно поторопиться.
Они протащили гроб через дверцу. Он не проходил, и пришлось наклонять его в разные стороны.
Они достигли места, где лежал Джимми, завернутый в занавески Евы Миллер.
— Вот он, Джимми, — сказал Бен. — Вот этот ублюдок. Ставь его, Марк.
Он снова посмотрел на часы. Было 6.45. Теперь свет, проникающий из кухни, был пепельно-серым.
— Ну? — спросил Марк.
Они посмотрели друг на друга.
— Нужно открыть, — сказал Бен. — Держи.
Он отдал Марку кол и молоток, оставив у себя револьвер. Потом он просунул лезвие топора в щель между крышкой и основанием гроба. Крышка подалась и отскочила, с грохотом упав на пол.
Из-за хлынувшего на них зловония они отшатнулись и не сразу смогли рассмотреть то, что находилось внутри. А посмотрев туда, уже не могли оторвать взгляда.
— Не смотри ему в глаза, — успел шепнуть Бен.
Совет оказался напрасным. Глаза Барлоу были закрыты. Он спал. Спал, вытянувшись на спине, в своем темном костюме и белой сорочке. Ноги его были укрыты простыней, голова покоилась на желтой сатиновой подушке. На губах застыла усмешка.
Бен почувствовал дрожь. Казалось, Барлоу только притворяется спящим,